Читаем Путь эйнхерия (СИ) полностью

Анна же была жива как ртуть, и столь же изменчива нравом, как бывает изменчив Понт Эвксинский в зимнюю пору. Она то жестоко подшучивала над кубикулариями и придворными, давая им меткие и обидные прозвища, мгновенно подхватываемые всеми обитателями дворца, то проливала горькие слезы над греческими трагедиями. Выходя в город - Никон несколько раз сопровождал Анну, когда она просила его помочь выбрать книги в лавках Царского портика, - она всегда щедро раздавала милостыню, но сама выбирала, кого одаривать. Нищим, с жалостными криками устремлявшимся к ней, она не подавала никогда, а порой приказывала телохранителям палками отгонять особо назойливых. Но иной раз она подходила к ничем не примечательным людям из толпы и расспрашивала их о житье-бытье. И всегда старалась помочь в устройстве конкретного дела, заботящего человека, а не осчастливить его раз и навсегда.

Особо удивляла Никона привязанность Анны к суровому варангу Эмунду. Тот иногда заходит в классную комнату во время уроков, всегда под самый конец урочного времени, и Анна так радостно бросалась навстречу здоровенному северянину, что Никон ощущал что-то вроде уколов ревности. И сам Эмунд в присутствии Анны словно смягчался – уходила жестокая складка меж бровей, которая, как раньше казалось Никону, залегла навсегда. Варанг ласково проводил ладонью по волосам девушки, садился у стенки и слушал Никона. Иногда Анна просила его рассказать о каких-нибудь обычаях или диковинах его далекой родины, и Эмунд рассказывал. Голос его был ровен, как гудение ветра в корабельных снастях, а жизнь и смерть, любовь и ненависть сменяли друг друга в его рассказах мерно, как мерно накатываются на берег волны.

Затем варанг уходил, и всегда принцесса прощалась с ним так тепло и сердечно, как будто он был не простым телохранителем, одним из многих, но принадлежал к некоему ближнему кругу. К Никону Эмунд сперва относился несколько насторожено, и монах подозревал, что если бы не совместное путешествие и его занятия греческим с сыном Эмунда, суровый варанг сделал бы все, чтобы он не был допущен к принцессе. За полгода, проведенные в Священном дворце, Никон успел понять, что во всем, касающемся безопасности принцессы и самого басилевса, голос Эмунда был очень и очень весок.

…Сегодня Анна должна была рассказать и истолковать большой кусок из Иоанна Златоуста. Но еще только войдя в классную, Никон понял, что его ученица находится не в благоприятствующем учению духе. Он уже готовился сказать, что Иоанна они отложат на завтра, а сегодня поговорят о чем-то ином, как в комнату почти без стука ворвался Эмунд, а за ним вбежали перепуганные кубикуларии.

- Где ароматное масло? – заорал варанг прямо с порога. Вид его был так страшен, что Анна вскочила, Феодора вскрикнула и закрыла лицо краем мафория.

- Госпожа, где то ароматное масло, что прислали тебе вчера в подарок? – ревел Эмунд.

- Вот… - пролепетала Анна и протянула варангу стеклянный сосудец с затейливой золоченой пробочкой. Она до того хранила его за пазухой, видимо, собираясь потом показать Феодоре. Эмунд, обернув руку плащом, сгреб сосудец с руки девушки и внимательно осмотрел его.

- Ты держала его за пазухой?

- Да, Эмунд… - растерянно ответила Анна.

- Немедленно перемени всю одежду, вплоть до исподнего, и вели ее сжечь! - Приказал варанг.

- Но, Эмунд, я его даже не открывала. Вчера тут как будто было больше масла…

- Хвала Одину, что не открывала, - отвечал Эмунд на северном наречии, так что понял его только Никон.

- Теперь тебе придется быть еще более осторожной… госпожа августа, - добавил Эмунд. Никон понял его прекрасно: «теперь» - то есть с тех совсем недавних пор, как Анну короновали августой Ромейской империи, и она стала принимать участие во всех официальных церемониях.

***

Рука у Эмунда оказалась очень тяжелой – Стирбьерн потрогал скулу, пошевелил челюстью. Если бы ему сказали, что он получит оплеуху от собственного прадеда, он бы… Бьерн предался приятным размышлениям о том, что бы он сделал с тем, кто рискнул такое ему сказать – это помогло чуть отвлечься. Правда, второй удар он перехватил и едва не вывернул Эмунду руку из сустава. И лишь вопль Олафа отрезвил его.