Читаем Путь эйнхерия (СИ) полностью

Служба показалась Бьерну пустяковой – знай себе охраняй пустые коридоры. Странно было то, что он не испытывал никакого унижения от того, что нес службу простого дружинника – Стирбьерн боялся себе признаться, но присутствие Эмунда, считавшего его сыном, грело его так, как до сих пор не грела ни женская любовь, ни дружба побратимов, ни удача в битве. Словно вдруг нашелся и стал на место недостающий осколок, без которого не складывалась полная картина. Хотя предводитель никаким образом не отличал его среди остальных варангов – разве что бранил чаще других. В отряде дворцовой стражи, к которой теперь принадлежал Стирбьерн, были воины самых разных народов, но более всего было армян и аварцев. Видимо, иноземцы казались императору более надежной охраной, чем соплеменники.

Через неделю пребывания в Константинополе Стирбьерн слег от непонятной хвори. Его била лихорадка, желудок почти не принимал пищу. Он лежал в казарме Нумер, новом помещении, отведенном иноземным наемникам. Дощатый потолок казармы иногда расплывался перед его глазами, а окружающие звуки то становились оглушающе громкими, то пропадали совсем. Сколько это продолжалось, он не знал – потерял счет времени, ощущал только руки раба, обтиравшие его тело, отдающиеся эхом чьи-то слова, плавающие вокруг, как ему казалось, маленькими облачками. Иногда Стирбьерна поили чем-то горьким с травяным запахом, и тогда он чувствовал, как жесткая широкая ладонь поддерживала его голову сзади, пока он пил.

Наконец жар спал, и окружающее вернулось. Стирбьерн чувствовал страшную слабость – тело словно налилось свинцовой тяжестью. Первым, кого он разглядел, открыв глаза, был Никон – тот тихонько помешивал что-то в кружке. Заметив, что варанг открыл глаза, монах подсел поближе и приблизил кружку к самым губам Бьерна.

- Ничего. Съел что-то слишком острое и слишком непривычное. Ничего, пройдет, - бормотал он, и остренькая темная бородка дружелюбно подрагивала.

- Эмунд… где Эмунд? – едва слышно проговорил Бьерн.

- Скоро зайдет. Он и так все ночи возле тебя сидел, глаз не смыкал.

Бьерн закусил губу – такого он не ожидал. Никак не ожидал. Почему-то совсем не к месту вспомнилось, как лет в семь как раз под Йоль у него случилась сильная лихорадка, и все дни праздника он пролежал совсем один, пока дядя Эйрик и его гости пировали и веселились. К нему заходил только трел Эрланд, и то нечасто. А когда мальчик поднялся на ноги, почти прозрачный после того, как не ел неделю, конунг заставил его сидеть на пиру вместе со всеми, чтоб развеять толки о том, что племянник отравлен им, как был отравлен кем-то ранее отец Бьерна.

- Выкарабкался? Ну и молодец, - раздался мягкий голос, когда монах ушел. Локи соткался из темноты в углу, его разноцветные глаза светились интересом. – Хорошее начало – теперь предводитель варангов у тебя в кармане. Главное - вовремя заболеть, - подмигнув зеленым глазом, продолжал Локи. - Старик теперь будет дорожить своим… сыночком. А там будем и поближе к императору прорываться.

Он хохотнул и хлопнул Стирбьерна по плечу. В это время вошел Эмунд, и фигура Локи побледнела и сделалась как легкая дымка. Стирбьерн готов был поклясться, что, кроме него, Локи никому не был сейчас виден.

- Выкарабкался? Хватит валяться, через три дня заступаешь в караул, - почти не глядя на лежащего, равнодушно проговорил Эмунд. Его жесткая большая ладонь меж тем скользнула по лбу юноши неожиданно ласковым движением. И сразу же убралась прочь.

- Эмунд… - неожиданно для самого себя окликнул Бьерн уже собравшегося уходить предводителя. Облизнул губы, собирая с них горечь выпитого недавно травяного настоя и, торопясь, заговорил: – Я не… не твой сын, Эмунд. Бьерн Эмундсон был королем Упланда… и ходил в походы, и умер… оставив двоих сыновей, Эйрика и… Олафа, соправителями в Уппсале… У Олафа рождались одни дочери, а потом родился сын… которого конунг Олаф нарек в честь своего деда… Бьерном. Этот сын… это я.

Предводитель варангов слушал, и его ярко-голубые глаза становились тусклыми – будто на голубизну моря налетел шквал и взбаламутил ясную воду, подняв со дна песок и ил. А Бьерн продолжал рассказывать – запинаясь, захлебываясь словами, не обращая внимания на Локи, кроящего ему страшные рожи из угла.

- …Так я оказался у Тавромения, - закончил Бьерн и в изнеможении откинулся назад, тяжело дыша. Эмунд, так и не произнеся ни слова, постоял еще некоторое время и с тем же непроницаемым лицом вышел вон, осторожно прикрыв за собой дверь.