Читаем Путь эйнхерия (СИ) полностью

- Каких только дураков не водится на белом свете! – закатив глаза, пробормотал Локи, который снова проявился в своем углу. – Кто, кто тебя за язык-то тянул, дубина стоеросовая? Я-то хотел сделать… Эх-х-х! – с этим возмущенным возгласом он испарился. Бьерн не отвечал. Ему вспомнилась околдованная ночь, проведенная с королевой Сигрид, женой его дяди. Ведь чего ему стоило тогда промолчать, пусть даже он и понял, что поддался дурной страсти и поступил недолжным образом? Чего стоило притвориться счастливым любовником и наутро не показать Сигрид своего отвращения? И все было бы хорошо, и было бы у него сейчас его полкоролевства, правил бы вместе с дядей Эйриком…

Смеркалось. Пришел слуга, принес легкий ужин, чистую одежду, забрал ношеную. Бьерн с трудом сел и потянулся к подносу. Ложка почти не держалась в руках, он чуть отхлебнул какого-то слизистого отвара с крупой, явно носящего здесь имя каши, откусил кусок пресной лепешки.

- Ты горячее-то помногу не хлебай! – От неожиданно раздавшегося голоса Эмунда Бьерн едва не выронил ложку и расплескал жижу. Эмунд сел на постель и осторожно обтер его подбородок чистым утиральником. – Ну вот, говорил же! Эх ты…

Ком встал поперек горла, и, прогоняя его, Бьерн принялся торопливо глотать варево, давясь и обжигаясь. Эмунд продолжал сидеть рядом, держа в кулаке утиральник, и говорил тихо, будто ничего и не случилось.

- Так значит, мой Бьерн ходил в походы… И куда же ходили его драккары? – спрашивал Эмунд. И сам же себе отвечал: - В Ирландию, должно. Или в Нортумбрию.

Бьерн кивнул.

- Хорошо. И двоих сыновей оставил. Это добро, это хорошо. А они, стало быть, в согласии правили?

Бьерн снова кивнул и закашлялся, подавившись лепешкой.

- Тише, тише, не торопись, - сказал Эмунд, положив ему на плечо руку. – Не торопись…

Ком в горле становился все больше и уже грозился перекрыть дыхание – Бьерн со всхлипом втянул воздух.

- Вижу я теперь, что в тебе и впрямь моя кровь, - раздумчиво сказал Эмунд. – Позорно для воина отказаться от Вальгаллы. Позорно викингу отказаться от битв. Но есть что-то сильнее славы и сильнее зова девы битв. Ты поймешь, в тебе моя кровь - этот город… он ядовит, Бьерн. Не поддавайся на его чары!

- И через три дня ты пойдешь в караул, - прежним жестким голосом сказал Эмунд, уходя.

Комментарий к 3. “Око твое да будет чисто!”

* - византийский математик и механик. Основатель Магнаврской высшей школы в Константинополе

** - часть Большого или Священного дворца в Константинополе. Священный дворец представлял собой огромный комплекс из нескольких дворцов, церквей и дворцовых парков

========== 4. Подарок на праздник ==========

Прекрасная библиотека Магнаврской школы оставалась в точности такой же, какой Никон помнил ее по своему ученичеству. Так же было в ней тихо, пахло кожей переплетов и чернилами, и той особенной книжной пылью, какая бывает только в библиотеках. И так же сновал меж шкафами юркий библиотекарь – правда, это уже не был старичок Евстафий, которого помнил Никон. Евстафий, бывало, выдавая книгу, присовокуплял к ней многословное поучение. Некоторых учеников это раздражало, но Никону почему-то нравилось – было в торопливом шепотке старичка что-то почти домашнее, уютное и родное.

Теперешний библиотекарь, молодой чернявый монах армянского вида, видимо, людям предпочитал книги – он сухо, как и всегда, поздоровался с Никоном, выдал требуемый список гомилий патриарха Фотия и отвернулся к шкафу, всем видом своим изображая занятость.

- Не скажешь ли, любезный, - уже уходя, спросил вдруг Никон, - в той торцевой келье, что во втором коридоре, ныне что?

- Кладовая там, - ответил монах, - рухлядь всякая свалена. Желаешь взглянуть, господин Никон?

Видимо, библиотекарь наконец-то сообразил, что новый преподаватель школы и наставник принцессы – не тот человек, с которым возможно быть непочтительным. Он сам провел Никона по коридору и отпер низкую скрипучую дверь.

«Поистине мерзость запустения может представиться величайшею изо всех, когда запустение касается обиталища разума, - записывал Никон вечером, уже сидя у себя в комнате за письменным столом. – Знакомая мне комната могла когда-то быть названа цитаделью учености, ибо в ней досточтимые учителя мои проводили время за изысканиями, упражняя свой разум и дух во славу Господа. Если о храме Божьем можно сказать «намоленый», то подобного определения для комнаты ученого не придумано. Но ведь в эту комнату приносил бесчисленные книги изгнанный ныне преподобный Фотий, когда творил свой «Миробиблион», этот непревзойденный свод эллинской книжной учености. В этой комнате Лев Фессалоникский поверял гармонию языком математики и изобретал диковинные устройства, многие из которых еще стоят в Священном дворце. В этой же комнате Иоанн Морохарзиан, всеми проклинаемый теперь, как мерзостный волхв и еретик, размышлял над трудами обличающих язычников христианских мыслителей, ища в них доводы в пользу иконоборцев, и читал труды древних естествоиспытателей.