Читаем Васильковый венок полностью

На этой луговине Андрон как-то до одышки загнал могучего мужика Андрея Держиручку и с того времени не знал себе равных. Но сейчас, как никогда, косил он на особицу легко, без труда смахивая будылья татарника.

Трава была мягкая, и литовка шла в нее, как в воду. И лишь на конце завершаемого взмаха упруго отдавала в литовище сгруженная кошенина. Эта неподатливость мертвой травы распаляла Андрона, и он убыстрял шаг.

Охваченный азартом работы, он не замечал, как над ним, все разрастаясь, сгущалось облачко комаров, и не слышал, как, настигая его, тоненько ныла и всхлипывала позади чья-то литовка.

— Береги пятки! — озорно и угрожающе крикнула Верунька.

Андрон оглянулся.

Верунька уже почти поравнялась с ним и изо всех сил норовила свести узенькую полоску травы, которая отделяла ее от Андрона. Была она растрепана, раскраснелась. И, должно быть, вела ее за ним только бабья настырность да тот покосный азарт, что подгонял и Андрона. Он вдруг понял, как важно Веруньке не отстать от него, умерил шаг, и пока докашивал ряд, постоянно слышал за спиной торопливое шарканье литовки.

— Чего-то плох стал ты, Андрон Палыч, — едва сдерживая ликование, сказала Верунька, когда почти вровень с ним прошла свой покос.

Андрон, будто смущаясь, развел руками: верно, дескать, ничего не скажешь, и, чувствуя, как переполняет Веруньку радость и как хочет она пойти первой, намеренно долго натачивал косу, и пропустил ее вперед.

Верунька основала по-мужски широкий прокос и, примеряясь, один раз пустила литовку впустую, а потом большим полукружьем врезала ее в густую траву.

Андрон пристроился следом.

Теперь, когда схлынуло волнение, косил он без спешки, расчетливо, и, зная, что еще долго будет делать эту работу, прикидывал, где поставить стога и как высоко вязать загороды. Он уже не чувствовал неловкости, с какой одолел первый ряд, и шел свободным раскованным шагом, как ходил на покосе всегда, и всегда в такое время было на душе у Андрона покоило и счастливо.

На середине луговины, где у остожий стеной стоял двухметровый борщовник, бабы вконец загнали литовки и сели отдохнуть.

Андрон стал править косы.

Бабы лениво отмахивались от комаров и, будто напрочь забыв посудачить — что, по убеждению Андрона, случалось только на покосе, — раздумчиво и не без знания дела говорили, как лучше вершить стога.

Не вступала в беседу только Верунька. Привалясь к стожару, она укоризненно смотрела на Андрона и, видать, думала о нем бог весть что.

На третьем прокосе, когда у Андрона прикипела к взмокшей спине рубаха, он почувствовал, что подошла пора косить в полную силу, и обошел Веруньку. И оттого, видать, была она теперь необычно пасмурна с лица, все еще не могла осилить обиду и простить Андрону свое поражение. Лишь завидев на краю луговины Толянку Перегудова, оживилась и весело сказала:

— Вот уж кого, нечистый дух, в мыло уработаю.

Но Толянко Перегудов совсем не собирался урабатываться. Подойдя к остожьям, он подивился хорошему травостою, потом похвалил баб и основательно устроился на валке свежей кошенины.

— Чего-то уж больно долго, старшой, возы опрастываешь? Ай, поклажа была тяжела? — будто сочувствуя, спросила Верунька.

— Давно управился, да Дарья задержала, — не вняв издевке, охотно отозвался Толянко Перегудов. — То ей дрова не те, то вода нужна особенная. Обеспечивай, говорит, и все тут. Пока ублажал, и время ушло. Гляди — так уж и каша готова... О!

По лесу покатился звон колесной шины.

Дарья сзывала покосников на обед.

— Не дала, язва, и литовкой взмахнуть, — сокрушенно сказал Толянко Перегудов, но поднялся с кошенины первым и первым же пошел к стану.

На берегу речки, неподалеку от балаганов, паровал трехведерный артельный котел. Дарья, облаченная в синий халат и наглухо повязанная белой косынкой, проворно орудовала черпаком. Она, будто ненароком, уже пометила лицо небольшим, но заметным мазком сажи: смотрите, дескать, как стараюсь, и на себя глянуть некогда. Вокруг нее стояло лишь несколько баб и девчонок, но пока Андрон искал свою котомку, а потом не сразу добыл со дна ее маленькую миску, Дарья опорожнила котел, и когда он подал ей свою посудину, она со скрежетом повела черпаком по дну.

Пахнуло горелым, Андрон поморщился.

— Не шибко-то губы развешивай, Андронушка, — гневно и обиженно сказала Дарья: дескать, предупреждала, что не сварить в этом котле ничего стоящего, а вы, мужики, ноль внимания — теперь и трескайте, что напрело.

Подошедший за добавкой Толянко Перегудов предположил, что случилось такое из-за жарких дров и будто бы следовало варить кашу на переменном огне.

— Я, голубок, как думаешь, делала: то сырым хворостом пламя уйму, то снова ему волю дам. А доводила и вовсе святым духом — только уголечки тлели... А ведь каким людям угождала, — вздохнула Дарья, намекая на уполномоченных.