— Ты потишей, потишей, Андрон! — вскинулся Толянко Перегудов, но быстро выровнял голос (в балаганах загомонили бабы), потом опустил его до шепота: — И чего ерепенишься? Ну, раскидаем мы стог, а время-то идет. Прикинь-ка, управимся ли в этом разе с сенокосом за два дня? Да ни за что. И плакала наша премия. А тебе она впору, как никому. Семья-то у тебя — сам-восьмой...

— Ах ты, сволочь!..

— Гляди-ко! Кто ты такой, чтобы сволочить меня?— взбеленился Толянко Перегудов.

— Сейчас узнаешь, — тихо сказал Андрон и пошел на Толянку Перегудова. У него потемнело в глазах, отяжелели руки. И быть бы беде, но тут стали вылезать из балаганов бабы.

Андрон замер на полушаге.

На людях Толянко Перегудов приободрился, а когда в узеньком лазе небольшого шалашика показалась встрепанная Дарья, даже приосанился и не без значения глянул на нее, явно рассчитывая на ее помощь.

Дарья, как и другие бабы, что сердито перешептывались друг с другом, должно быть, слышала спор Андрона с Толянкой Перегудовым и, едва прибрав под платок волосы, ударилась в крик:

— Придираешься, значит, Андронушка! Работа наша тебе не нравится! Премии народ захотелось лишить!

— Правильно! Всегда ему не так да не едак! — взвился из-за неровного рядочка баб чей-то визгливый голос.

Покосники оглянулись. Голос оборвался, как отрезанный. Но Дарья не унималась. Бабы молча смотрели то на нее, то на Толянку Перегудова. Как ни старался, а не мог Андрон угадать: осуждают они Дарью или, чего доброго, сочувствуют. А она назвала его праведником, которому будто бы нет никакого дела до чужой нужды.

— Верна! — подхватил ее сетования все тот же визгливый голос.

— Я-то что говорю! — взбеленилась Дарья и, судя по ее решительному виду, готовилась окончательно сразить Андрона.

Но он уже не слушал ее. Глядя на молчавших покосников, он усомнился в правильности своего решения. Нехитрое дело раскидать стог, да как потом в урочное время с работой управиться?.. А премия могла перепасть немалая. Рассчитывал Андрон справить на нее одежонку ребятам. Ни у кого не залежались бы эти деньги в сундучках и комодах. Быстрее всего разошлись бы они у Веруньки. Понимая, как тяжело ей поднимать на ноги свою ребятню, Андрон растерялся и, оттого что считал себя главным ответчиком перед бабами, не знал теперь, как повести дело и куда склонить свое решение.

Дарья неотступно гнула свою линию и, казалось, уже убедила покосников не ворошить стог, но когда Толянко Перегудов попытался поддержать ее, бабы сердито закричали:

— И ты туда же! Помолчал бы!

— Думаешь, артельное сено — так можно через пень-колоду стога класть?

Дарья смешалась, смолкла, потерянно оглядела баб, и пока они совестили Толянку Перегудова, забралась в балаган и заложила лаз большим пучком сена.

— Постойте, бабоньки! С ним не так надо разговаривать! — утихомиривая расходившихся баб, решительно сказала Верунька.

Над станом повисла тишина.

Толянко Перегудов, верно, не ожидал, что покосники будут столь единодушны. Он сник, растерянно уставился на подходившую к нему Веруньку.

— Заступай-ка, старшой, в ночную смену. Коли сейчас же не раскидаешь стог, я тебя... — и она показала, как зажмет между колен его косматую голову и что сделает потом.

— Но, но! Хоть ты и многодетная женщина, а управа на тебя тоже найдется, — неуверенно предупредил Толянко Перегудов и, будто попрочнее утверждаясь у обнаженного корня елки, переступил с ноги на ногу. Однако когда Верунька приблизилась к нему, юркнул в шалаш, почти тотчас уже в сапогах выскочил обратно, схватил вилы и скрылся в затуманенных кустах ивняка.

— Так-то вот лучше, — вдогонку ему крикнула Верунька и, выждав, когда стихли отголоски торопливых шагов Толянки Перегудова, пошла к дымокуру.

Бабы не расходились, ждали от Андрона решающего слова. Но он всегда выговаривался сразу и, зная, что уже ничего не прибавит к сказанному, побрел к своему балагану. Гнев и обида за порушенное правило — не метать стог внахлестку — не утихали, и когда он водворился на жесткую постель, не почувствовал ее необжитость, но, чего никогда не случалось с Андроном на покосе, сна не было. Невесть отчего опять вспомнилось прошлое. И, как в первое послевоенное лето, когда он схватился с бригадиром за покалеченную пахоту, злость постепенно отстоялась в тяжелую боль, как будто это он, а не Толянко Перегудов сметал никудышный стог.

ПЕРВОПУТОК

Над Дубовкой сгущались звонкие весенние сумерки. Борков издавна любил этот час. За ним наступало для него то единственное время, когда можно было отдохнуть от забот прошедшего дня. Но сегодня он никак не мог отрешиться от мыслей о предстоящем собрании.

Сегодня ему предстояло держать речь перед колхозниками, а он не знал, как истолковать события единственного дня своей председательской жизни, потому как угодил в руководители колхоза самым неожиданным образом и столь же неожиданным было все, что свершилось потом.