Читаем Васильковый венок полностью

Андрон долго не мог понять, кому и за что грозит столь страшное наказание. Но вскоре выяснилось, что лешаком, антихристом и бесом (к тому времени Дарья перебрала всю нечистую силу) был тихий и молчаливый кладовщик Вася Егорашкин. И виноватила его Дарья за то, что он якобы подсунул ей нелуженый котел, чего она впопыхах не заметила, и будто бы сделал это не без злого умысла, потому что ни в каком другом котле каша не выпревает до настоящего вкуса.

— Сил моих больше нет! Откажусь я, к лешему, от этой должности, — сердито сказала Дарья, и Андрон представил, как она скорбно поджала губы: дескать, обижают первейшего кашевара.

Андрон уже не помнил, когда стала Дарья общественной поварихой, — было это давно и, кажется, тоже в сенокосную страду. В тот год из района особенно густо шли и ехали в колхоз уполномоченные. Один из них как-то определился на постой к Дарье и будто бы отведал какую-то необыкновенную кашу. Вскоре об этом стало известно в правлении. Дарью тотчас же назначили поварихой, и с того времени она бессменно пребывала в этой должности.

Правда, в последние годы авторитет ее заметно пошатнулся. То ли оттого, что уполномоченные уже не ездят в Дубовку, и Дарья поубавила старание, то ли по какой другой причине, но ходили слухи, что жалуются на нее колхозники и поговаривают определить на это место другого человека.

Эти слухи, видать, дошли и до Дарьи. Она, слышал Андрон, долго не соглашалась быть поварихой на сенокосе, и, может быть, ее отставили бы от этого дела по собственному желанию, но послать было некого. И, должно быть, только потому, что обратились к ней по крайней нужде, Дарья считала себя ущемленной и теперь никак не могла успокоиться.

«Вот ведь язва», — подумал Андрон и хотел было пугануть Дарью каким-нибудь крепким словечком — это ее усмиряло как нельзя лучше, — но тотчас забыл о ней. Из-за реденького мелколесья показалась маленькая лужайка, и думы Андрона повернула на другое.

Здесь он однажды еще мальчишкой перекладывал раструсившийся воз и здесь же через десять лет сосватал краснощекую Ульку Горохову.

С того года Андрон стал выделять эту лужайку из всех прочих своих памятных мест, и если доводилось быть тут одному, останавливался передохнуть и, должно быть, потому, что положил здесь начало своей многодетной семье, вспоминал свою прошлую жизнь.

Он и сейчас стал перебирать в памяти минувшие годы. Одна по одной вставали перед мысленным взором Андрона дождливые или ясные осени, скоротечные весны, вспоминались знойные летние дни.

Довоенное помнилось плохо. Разве вот только как плясал у себя на свадьбе да как уезжал на войну с песней и несокрушимой уверенностью к осенней работе вернуться домой.

Думы перескакивали с одного на другое, пока, будто споткнувшись, не остановился Андрон на том дне, когда приехал с войны. И, должно быть, оттого, что, не в пример довоенной поре, хлебнул он после фронта и горького, и сладкого, держались в уме события тех лет прочно и в надлежащей последовательности, как будто разматывался клубок с узелками на память.

За четыре года окопной жизни Андрон до зуда в руках истосковался по работе, но, приехав домой, кряду несколько дней, звякая медалями, ходил из дома в дом, куда вернулись немногие уцелевшие на войне мужики.

И неизвестно, когда кончилось бы обмывание благополучного возвращения в родные края, но как-то в самый разгар гульбы у Толянки Перегудова, когда были основательно вспрыснуты и малые и большие победы, а солнце стало клониться к лесу, Андрон вышел на улицу проветриться.

Стоя у покосившейся изгороди, он по давней привычке оглядел заречные поля, прибрежные луговины и, оттого что из всех деревенских работ любил больше всего сенокос, загляделся на баб, которые старательно махали литовками в недалеком ложочке.

Бабы изо всех сил налегали на косовища, но нет-нет да и застревали их мужские «метровки» в густой и путаной траве на полувзмахе. И зная как в таком случае заноет поясница, Андрон невольно поморщился и, враз отрезвев, отправился домой. У колодца он, не раздеваясь, окатил себя студеной водой и взялся за топор. До вечера Андрон перебрал заплот, починил ворота. Ульяна была довольнешень-ка и, видно, только затем чтобы окончательно разлучить его с загулявшими мужиками, добыла где-то бутылку водки, и завела тесто на пироги.

Однако Андрон не отведал ни того, ни другого. Наутро он еще до свету уехал на Пизевские покосы.

Трава в то лето уродилась плохонькая, и косили ее бабы довольно бойко, но часто перепадавшие дожди мешали стоговать. Андрон распорядился складывать сено на большие деревянные балаганы со сквозной продушиной и к исходу второй недели сметал последний диковинный стог.

Пока Андрон управлялся с сеном, фронтовики, прикончив небогатые запасы самогонки, определились, по словам Толянки Перегудова, в среднее руководящее звено. Сам он остался без постоянной работы и как-то, завернув к Андро-ну посумерничать, посетовал на свою судьбу, и не без зависти сообщил: «А тебя, слышно, прочат за особое радение к общественному делу в заместители председателя».