Читаем Васильковый венок полностью

— Он и без посошка дорогу найдет, — недовольно отозвалась Верунька и, будто прибирая на столе, переставила подальше от Васьки непочатую бутылку водки.

Потом я узнаю, что Васька напьется до беспамятства, начнет буянить. Назаркин вытолкает его на улицу, и он переночует в яме от заброшенного погреба, но станет рассказывать, будто бы весь вечер был в твердой памяти, потому как верховодил за хозяина и значился на новоселье самым почетным гостем.

Но слух об этом разнесется только через два дня. А сейчас Васька примерялся достать отставленную бутылку и, пока я выходил из-за стола, все-таки завладел ею, и тотчас отковырял кое-как нашлепнутую пробку.

Верунька сокрушенно развела руками — неймется, дескать, окаянному, — накинула платок и пошла проводить меня.

В переулке было темно и тихо. И только у речки наперебой пели соловьи. Ничто другое не нарушало покойного безмолвия и, видно, поэтому не пробились в мои легкие думы никакие дневные заботы неторопкой деревенской жизни. Мир будто замкнулся на этом переулке и на моей радости.

Верунька молчала.

Я не мог разглядеть ее лица, но она, видно, все еще была озабочена чем-то и задумчива. Тут могла помочь только шутка. И я, как прежде, когда хотел отвлечь ее от невеселых дум, беспечно сказал:

— Гляди веселей, Веруня! Хозяйство-то сплошь кверху крышами стоит!

— Стоит, — тихо и не сразу отозвалась Верунька.— Только и утешенья от него, что ребятам останется, а я, считай, всю жизнь у вас в соседях буду. Не идет из ума моя прежняя изба. Все там осталось... — И вдруг Верунька отмякла голосом. — А вот вышла вчера ночью во двор— соловьи поют... Ведь сколько раз, поди, слышала, а внять недосуг было. Вон и сейчас заливаются...

Я хотел возразить ей, сказать, что все у нее уладилось, но Верунька покачала головой, и сразу отпала нужда говорить пустые слова. Я молча коснулся Верунькиной руки, что издавна было у нас знаком взаимного сочувствия, и, когда она едва заметно улыбнулась в ответ, пошел в большую улицу.

У последнего дома Зряшного переулка я оглянулся.

Верунька стояла у калитки.

Дорога в большой улице все еще не подсохла. Я свернул на протоптанную скотом тропинку и медленно побрел к переходам через речку.

За лесом истлевала короткая июньская ночь. Парным теплом исходила земля, и, пока держалась темнота, свершались на ней большие и маленькие таинства жизни, которые не терпят света и постороннего глаза. Колыхался над рекой туман, торопко росла в лесу невзрачная травка-темница, кто-то жадно целовал любимую, и стояла у калитки своего нового дома сорокалетняя русская женщина, и впервые праздно и отрешенно слушала соловьиные песни.