Читаем Васильковый венок полностью

Он с самой весны ждал сенокоса, но накануне луговой страды угодил в плотники, потом был прицепщиком, и только теперь, когда заходили около Дубовки грозовые тучи, его отставили от трактора.

Сегодня Андрон уезжал на дальние Пизевские покосы: подоспело время сменять тех, кому нужно побывать дома. Сам Андрон никогда не просился на банный день, и если случалось заехать на луга с первой партией, жил там до конца сенокоса.

Из-за перелеска на Въезжей горе выкатилось багровое солнце.

Судя по тому, что горело оно вполжара и вроде бы не было вокруг него белого венчика, ведро должно было простоять никак не меньше недели.

«Вот и ладно. Глядишь, и управимся».

Андрон загасил цигарку и, чтобы скоротать теперь уже совершенно ничем не занятое время, пошел в сарай проверить давно снаряженную литовку.

В сарае все еще держалась сутемень. С коренной матицы нестройным рядком свисали косы. Андрон безошибочно нашел среди них свою щербатую «метровку». С ней он отвел все свои сенокосы и, зная ее капризы, еще раз отбил лезвие, подклинил ручку косовища и отправился в дом за пожитками.

На конном дворе было нелюдно. У телеги, брошенной кем-то посередь загона, стояло несколько баб. Неподалеку от них весело гомонили ребятишки — копновозчики. Они, видать, выпросились на покос не без реву — глаза кое у кого были заплаканные, — но уже оправились от слез и теперь распутывали прихваченные впопыхах удочки.

Андрон кинул свою котомку на телегу, где уже лежала такая же, как у него, туго набитая сумка, и подсел к мужикам на завалинку конюховки.

С давних пор — Андрон даже запамятовал, когда это было в первый раз, — тут собиралась только мужская половина колхозников. Ожидая наряда на работу, мужики толковали об урожае, о сенах и мало-помалу поднимали разговор до государственных масштабов. Чаще других верховодил беседой Толянко Перегудов и склонял ее постепенно к разговору о руководстве. Тут уж держись и председатель и бригадиры! Попадало каждому порознь и всем скопом. Распушив руководство, он останавливался на том, что начальники у них в данный момент никудышные, и вспоминал прошлых. Те были орлы! У тех все ходило ходуном— так они были разворотливы. Примеряясь к ним, Толянко Перегудов начинал подыскивать нового хозяина.

В последний раз он намекал позвать в председатели кума из соседней деревни, но мужики не поддержали его. Сегодня Толянко Перегудов, верно, предложил бы кого-нибудь другого, но все еще не появился у конюховки и, должно быть, поэтому мужики молчали. Время от времени они пристально и хмуро смотрели в сторону заречного леса, где неотступно маячили грозовые облака, и, как сговорясь, вытаскивали из карманов кисеты.

Андрон курил вместе с мужиками крепкий самосад и слушал знакомую разноголосицу занимавшегося дня.

Конный двор постепенно наполнялся сдержанным, но плотным шумом. Сгрудившись вокруг Веруньки, о чем-то судачили бабы, звенела посудой назначенная в поварихи Дарья.

Пришли принаряженные девчонки. Они, как и бабы, стали своей компанией и, глядя на парней, перешептывались, прыскали в кулачишки.

Конюх пригнал с лугов лошадей. Мальчишки кинулись к

нему. Пытаясь заполучить загодя облюбованную Стрелу или какого-нибудь Быстрого, они просительно заглядывали в лицо конюху. Но он загнал лошадей в конюшню, потом снял со стены железный шкворень и трижды ударил по ржавому лемеху: дескать, у него все в порядке — можно запрягать.

Вскоре появился бригадир. Он поздоровался с покосниками, и когда мужики, потеснясь, дали ему место, сел на завалинку и посмотрел на солнце. Оно уже перевалило за вершину старого вяза на Въезжей горе, что, примечал Андрон, случалось в эту пору всегда в начале десятого часа.

Он помнил, что в прошлом году в это время обоз покосников был уже за деревней, и хотел было сказать бригадиру, что пора и в дорогу, но тут прибежал Толянко Перегудов.

— Опаздываешь, Перегудов, — недовольно сказал бригадир.

Бригадир был из пришлых и, должно быть, из боязни показаться недостаточно самостоятельным, называл колхозников только по фамилиям.

— Петух, сатана, подвел!

Бригадир недоуменно ворохнул выгоревшими бровями.

— Да, петух, — подтвердил Толянко Перегудов. — Орет ни свет ни заря — вот я его и попотчевал маленько метлой. А он ровно голос потерял: не сделал сегодня побудку — и все тут!

Мужики оживились.

— Ну, это не беда. Будильник заведешь.

— Не скажи, паря. Должно, осиротил Толянко кур-то. Теперь петух на них и глазом не поведет.

— Э-э, нет! С этим полный порядок, — радостно отозвался Толянко Перегудов. — Только, это, отхлестал его — он шасть на улицу! Не успел я дыхание перевести, а он уже, гляжу, трепыхается на породистой курице Никанора Дудочника. Силен, шельма! — восхищенно заключил Толянко и, судя по тому, что в глазах его держалась затаенная

хитринка, хотел поведать еще о каких-то достоинствах неугомонного петуха.

— Об этом потом, — упреждая его, сказал бригадир, поднялся и позвал с собой мужиков.

Он остановился у телеги, на которой лежали котомки и немудреный покосный инструмент, вынул из полевой сумки замусоленную тетрадку.