Читаем Путь эйнхерия (СИ) полностью

- Понтос, - произнес Бьерн. Чужой язык постепенно переставал казаться невнятным бормотанием, ухо начало выделять в нем отдельные слова, и некоторые из них даже стали обретать смысл. До сих пор Бьерн не пытался выучиваться чужеземному наречию, но сейчас, отвечая на расспросы Никона, обнаружил, что помнит многое из слышанного от бьярмов и вендов, вспомнил и то, что вендов после жизни в Йомсборге он даже научился понимать. Возможно, и языку греков научится?

Пропонтида разворачивалась перед молодым северянином, словно волшебный сон – никогда еще он не видел столь ярко-синего спокойного моря, оно было теплым и ласковым, и гораздо солонее, чем привычное северное. Молодые варанги раздевались донага и прямо с корабля прыгали в воду, и после купания можно было не кутаться сразу же в теплую одежду, а неспеша обсохнуть и посмотреть, как кожу покрывает шелковистая соляная корочка. Даже суровый предводитель пару раз окунулся в воду, и Стирбьерн снова вспомнил короля Эйрика, увидев мускулистое, сухое, без жира и дряблости тело Эмунда. На Бьерна же хёвдинг, казалось, перестал обращать внимание, лишь раз, проходя мимо него, обсыхавшего после купания, бросил:

- Пользуйся, пока тепло. Скоро осенние дожди.

Северо-западный берег Пропонтиды, вдоль которого они шли, утопал в густых кронах фруктовых деревьев, олив и миртов, и зелень их казалась Стирбьерну яркой до неправдоподобия. Никон говорил, что многие богачи и знатные вельможи строят себе виллы в этих местах, разводят виноградники и сады.

- Но все это – ничто в сравнении со священным градом Константина, - улыбаясь, прибавлял монах.

Бьерн был впередсмотрящим, когда в предвечерии впереди по левому борту показались сперва большая башня, а следом яркий огонь на верхушке высокого строения, похожего на большую колонну.

- Вот и маяк виден, - подошедший незаметно Эмунд положил руку на плечо юноши. – Смотри, сын! Это столица империи ромеев, это город, прекраснее которого нет и не было ничего на земле.

Комментарий к 2. По волнам теплого моря

* - византийский боевой корабль

** - арабы

*** - пролив Дарданеллы

========== 3. “Око твое да будет чисто!” ==========

Победители так не возвращаются. Корабли победителей не проходят тихо, будто крадучись, в гавань Элефантерия. Победители пристают к беломраморной пристани у Буколеонского дворца, победители проходят меж двух мраморных львов к лестнице, где их встречает император со свитой… Но сегодня в Константинополь вернулись не победители, а уцелевшие.

Император ромеев Лев присел за свой стол и раскрыл Евангелие. Немой служка-евнух поставил на стол светильник и на цыпочках отошел к стене, где и замер, неслышимый и почти невидимый. Император прищурил чуть близорукие светлые глаза и ниже склонился над книгой. Сегодняшний утомительный день, слава Господу, подходил к концу, вернулись корабли, привезя тягостную весть о падении Тавромения, вернулись малочисленные оставшиеся в живых защитники города. Вернулся друнгарий Гимерий, которого радостно встретила его племянница. Вернулся и верный Эмунд. Император впервые признался самому себе, что без этого огромного жестокого варанга он чувствовал себя так, словно забыл одеть под скарамангий кольчугу. «Светильник для тела есть око, - читал император, водя длинным худым пальцем по строчкам. - Итак, если око твое будет чисто, то всё тело твое будет светло». Он любил по вечерам раскрывать наугад Евангелие, стараясь найти в случайно бросившихся в глаза строках ответы на свои вопросы и беспокойства.

Триполитанин разоряет побережье, морские фемы Кивериотт, Самоса и Хиоса не могут его сдержать. Тавромений потерян. Болгары снова подняли голову после того, как его отец Василий Македонянин дал им укорот. Тут Лев усмехнулся – отец… Отцом император Василий был для Константина, старшего брата и наследника, скончавшегося скоропостижно, когда Льву было тринадцать. Константин был настоящий наследник отца – высокий, статный, широкоплечий, темноволосый, как и Василий. Он хорошо управлялся с копьем и мечом, от Василья унаследовал страсть к лошадям, решительность и практическую сметку. А он, Лев, и рад был, что его оставляют в покое, и можно долго беседовать с патриархом Фотием и другими книжниками Магнаврской школы при Священном дворце, где был собран весь цвет ромейской учености. Можно читать сколько угодно, до ночи. Мать Евдокия не запрещала ему этого. Мать, о которой шептались по углам кубикуларии – свет очей прошлого императора, Михаила, прозванного Пьяницей, жена Василья, его любимого придворного и по воле злой судьбы - его убийцы. Кто был его настоящим отцом, Лев мог только догадываться.

После смерти Константина отец пил несколько дней. И однажды ввалился в покой Льва – огромный, страшный, с растрепанными волосами и нечесаной бородой, в которой запутались перышки зелени.

- Ну что, пащенок, - зарычал он, сгребая Льва за грудки и встряхивая как мешок, - теперь наследником будешь! Доволен? Тогда пляши! Пляши, говорю! Доволен, на костях брата пляшучи? Доволен?!