Читаем Майские страсти полностью

– Он не как школьник… он, как школьница, себя ведёт, ха-ха!– Мелюков захохотал, радуясь той грубости, которую настолько топорно и в то же время весьма во время могут вставить только самые отчаянные льстецы. Его смеявшийся взгляд скакал от Алины к Андрею, как на кочках. Вероятно, Мелюков праздновал каку-то нравственную победу над Яськовым, и это,– что поделать!– было ему громадным утешением,– одни выигрывают для того, чтобы радоваться, другие – для того, чтобы злорадствовать. Сузившимся от алкоголя умом он не имел возможности ощутить, что повода трясти от священной ярости кулаками не наблюдалось. Ко всем его несчастьям пьяная голова делала этого Наполеона ещё и мечтателем.

После этой выходки над их столом нависла туча какой-то непонятной, местами стыдливой, местами пошлой суеты. Все, словно ушли в свой мир, нравственно при этом оставаясь неподалёку друг от друга.

Клинкин пил бокал за бокалом. Яськов смотрел то на стол, то себе в душу. Настя с подружкой чирикали о чём-то девственном.

Алина долго глядела на друзей, выпила разом бокал вина и крепко обняла за шею обезумевшего от сердечной, вероятно, выдуманной шизофрении Мелюкова.

– Иди ко мне, мой жеребец!– воскликнула она.

Некоторые девушки думают, что пошлостью выражений могут наградить себя пошлым видом. Их особенность невероятна и удивительна: чем вульгарней они разговаривают, одеваются, целуются, чем чаще начинают самые грязные отношения с мужчинами, чем смраднее предаются плотским утехам, тем чище, целомудреннее, яснее их нежные, девственные, застенчивые сердца.

Мелюков потянулся губами к Алине. Их долгие, громкие поцелуи чмокающими звуками разлетались по заведению так, что за соседними столиками разговоры становились тише и выжидательнее.

В поведении друзей Алины и Мелюкова ничего не изменилось. Клинкин пил, Яськов молчал, подружки шушукались.

Когда поцелуи прекратились, Андрей с искренней нежность в голосе заговорил, точно резко пробудившись от самого крепкого сна:

– Друзья… Друзья… послушайте же меня! Какие же люди хорошие все.. Все хорошие… Просто есть те… Кто об этом не догадываются. И всё у нас будет хорошо! Ах, я теперь уверен в этом. Всё лучшее впереди, потому что я понял, как хороши люди, насколько они не пропащие. Я сейчас о многих думал. И об истории думал… И о своей жизни. Ведь мы даже убивать не можем. Это делает за нас что-то высшее и непонятное. И мы страдаем, когда губим других… В этом и есть наше спасение. Люди не пропадут, потому что они мучаются. Я тут вспомнил… Я на днях ехал в такси. Довольно пьяный… И так мне страшно стало. Я вот представил себе… А что, если у таксиста есть пистолет или нож… а хоть бы так… руками… Я-то пьяный. Он мог бы меня избить и ограбить. Увезти куда-нибудь на окраину, избить, ограбить, забрать мой мобильник. И вот я еду.. еду домой. А он спереди сидит и посвистывает. И что вы думаете? Ничего он не сделал! Вы думаете, я за себя боялся. Я за него боялся! И он ничего не сделал! Как я ему был благодарен. Я ему пятьсот рублей дал за то, что он так меня осчастливил. Я зашёл домой и с восторгом кружил по комнате. Я не мог уснуть. Я готов был стихи писать… Я задыхался и не мог уснуть. И знаете, кровь мне брызнула в глаза, когда мне вдруг представилась вот такая картина. Картина древнего Рима. Всё понятно! Зрелища! Что может быть острее, чем ожидать, а потом видеть, как умирает другой человек… как он истекает кровью… Это реальные человеческие жизни. И когда гладиатор падает в муках… Все опускают большой палец! И вот тут-то загвоздка и возникает! Они н всегда опускают палец. Бывало так, что они жалели мученика. Вы только вдумайтесь! Имея все шансы поучить острейшее зрелище, они лишали себя этого. Что за люди! Не всё потеряно, друзья. А если и потеряно, то немногое. Мы будем жить. И долго будет человек жить, пока хоть кто-то будет поднимать палец. И пусть Колизей не будет разрушен, но мы будем жить и мы будем радоваться, как сейчас!

– Стихи… Лирика… Одни стихи, Андрюх,– качал головой Дмитрий.

– Стихи! Может, и стихи… А плевать! Пусть даже и стихи! Неважно что! Главное, что это есть.

Все, кроме Яськова, то ли нарочно, то ли нечаянно одновременно встали и зашумели, заглушив его последние слова. Было почти десять часов и скоро должен был начаться салют.

Все посетители вышли на улицу. Над площадью висело провидение восторженного ожидания, божество духовного карнавала. Становилось всё тише и нежнее. В глазах людей отсвеичивался огонь всенародного торжества.

Одновременно с первым залпом салюта к небу поднялись радостные крики толпы. Над городом завис разноцветный купол победы. На лицах людей плясали красно-жёлто-зелёные оттенки веселья и умиления.

Вдруг Алина отошла от друзей и сознательно наступила на ногу проходви8ей мимо студентке.

– А-а! Что делаешь?– вскрикнула девица.

– Чего ты разоралась, дура? Иди куда шла!

– Ненормальная.

– Шалава ты конченная после этого, поняла?

Дмитрий повернулся к Андрею и сказал:

– Тьфу, грешницу из себя строит! Смотреть противно на неё.

Клинкин сжал челюсти, поднял взгляд навстречу разыгравшимся огонькам салюта.