Читаем Майские страсти полностью

– Пошёл отсюда,– вскрикнула Искупникова. Непобедимая болезнь: таким девушкам нужно непременно ощутить раскаяние за новое злодейство, чтобы приглушить раскаяние за предыдущее.

А Клинкин, как будто думал о предыдущем. Он нервно кусал губы, туманно смотря на Искупникову. На сердце Дмитрия долго опускалось и, наконец, легла странная гордость бесовства. Поведение Искупниковой, кричавшей на всю улицу о ночи любви, раздражало его ужасно. Клинкина бесило не её злодейство, а фарисейское тупоумие злодейства.

– Надоели эти бомжи… Прямо, как ты, Яськов,– сказала Алина.

Клинкин дотошно поглядел на неё.

– Так, всё понятно,– сказал он.– Ну всё… Ещё чуть-чуть и я сойду с ума от тоски.

Салют отгремел. Его эхом над городом проносились восторженные крики толпы, но в ней самой ощущалось предтеча чего-то грустного и ностальгирующего, как после всякого праздника народа и души.

Алина подошла к сестре и её подруге. Мелюков поплёлся за ней. Андрей и Дмитрий отошли чуть поодаль.

– Ты куда сейчас?– спросил Клинкин.

– Ещё не решил… Не знаю.

– А я в клуб. Мне срочно туда нужно. Если я в кого-нибудь сегодня не влюблюсь, то возненавижу себя. Мне нужно или влюбиться в кого-нибудь, или возненавидеть.

Он побежал к Ленинской площади, сел в такси и уехал вниз по улице Горького.

Друзья не смотрели на Андрея. Он побрёл по Ленинской улице к мосту. Что-то грузное свалилось на его душу, гораздо более грузное, чем задымлённое салютом небо. Тоска щекотало сердце Яськова.

Что ждало впереди? Перед воображением его судьбы рисовалась картина самых огненных страстей и желаний. Что было сзади? Одни расставания с надеждами, с которыми он простился без всяких сожалений.

Чего ему хотелось? Убежать от усталости, от обыденности страстей. Он не хотел желаний и проклинал их, как только может проклинать самый отчаянный грешник.

Он шёл по вечернему мосту. Ему было страшно и безразлично. Непрекращающееся, противоречивое разнообразие болей стиснуло его душу.

Но вместе со всем этим чудесная, необъяснима, воздушная, лёгкая свобода затрепетала во всём роке его бытия, как будто новый воздух опустился на Землю.

На Землю опустилась радость, верная супруга страдальцев. Торжественно опустилась радость, торжествующая невеста святых. Несмотря на все свои боли, которые его посетили, несмотря на все боли, которые его ещё посетят (он это чувствовал), несмотря на пустоту отца, несмотря на жестокость одиночества, возникшего на многолюдном мосту, несмотря на страдальческую близость с погибшей матерью, несмотря на моральное превосходство над Клинкиным, несмотря на сложное устройство души Алины с всей её тяжёлой, уничтожавшей любовью и нечаянной, первобытной страстью, со всей глупостью её терзаний, со всей напрасностью этой глупости, со всем решительным пророчеством о её чёрной судьбе, со всей жестокостью её поведения в тот вечер Яськов ощущал беспричинную, невесомую радость; радость, которую он ощущал с улыбкой на лице, лишь (или даже?) глядя на оранжевые фонари, на пыльную мостовую, на тихую речушку; ту радость, которую могут ощущать только те, кто взлетел до самой высокой звезды мучения; ту радость, которая приятно щекотала его вены; ту радость, которая была выращена судьбой; ту радость, которая до синяков билась в долгих, высохших судорогах сомнения; ту радость, которая подняла в его душе что-то доселе неведомое; ту радость, которая подняла нечто, чему уже не дано было упасть.

Часть Третья. Глава 1. Ответный визит

Сойдя с моста Андрей ещё какое-то время был захвачен мутными, труднообъяснимыми соображениями и чувствами, что не уничтожало того света, который озарил его после праздничного салюта.

Утром он и сам не смог бы вспомнить, о чём думал мутно-звёздной ночью,– настолько глубоко его рассудок был затоплен ощущениями невероятной и только-только обретшей уверенность свободы мировосприятия.

А тем перламутровым утром вспомнить кое о чём ему следовало бы…

Он шёл к дому Клинкина без того страха, который бы непременно его одолел бы, если бы Андрей всерьёз задумался о нравственной подоплёке их прошлого разговора, состоявшегося у него в квартире.

Но, тем не менее, Андрей боялся. Однако, боялся он не того, что ему скажет Дмитрий, а того, что он в забвении своего сумасшествия мог совершить что-то непоправимое, что-то самоистязающее,– так все мы в помешательстве души боимся не ада, а смерти.

Андрей с трепетом смелости ожидал чего-то рокового, чего-то, что было похоже на апокалиптическое ненастье майской погоды,– если Яськова не ослепит самая яркая в истории молния, то оглушит самый громкий в истории раскат грома.

Чистое, улыбавшееся солнце глядело на него, но он, будто смущался такого искренного внимания и всё глубже и глубже уходил в какие-то оскорбительно-философские дебри лирики… А до дома Клинкина на улице латышских стрелков было ещё весьма далеко…