Читаем Майские страсти полностью

– А, всё-таки, хороший праздник – День Победы. Даже проигравшим могут принести выпить. Кто будет со мной спорить, тот – идиот,– сказал Мелюков. Он заулыбался так, словно ему начали аплодировать.

– А ты уж и пожалеть проигравших готов,– слегка ударила его по щеке Алина.

– Я? Да, я готов… В смысле, готов пожалеть проигравших. А как их можно не жалеть? Послушайте, друзья, ну разве можно?.. Мне и самому-то плохо будет. Да и им… Каково им? И не нужно тут ничего говорить что-то про святое… Мол, это святые, кто жалеет. Это обычное человеческое качество. Проигравшие… Они ведь такие…

После приступа душевного насморка Мелюков хотел было сказать, кто же такие эти проигравшие, как он вдруг замолчал и покраснел, потому что откуда ни возьмись у него начался самый настоящий, физический насморк. Несчастный поспешно взял салфетку и стал вытирать нос. Мелюков высмаркивался, отвернувшись от подкатившей глаза Алины. Искупникова брезгливо гримасничала.

Мелюков про себя чертыхался, бранил судьбу, ругал Яськова и постепенно входил в то состояние, которое для иных влечёт за собой лишь похмелье сердца и тягу не к бокалу, а к бутылке, тягу закурить молчанием, расцарапать виски и погрызть ногти.

– Как человек, разбирающийся в вине, скажу вам, что мне надо ещё выпить,– он потянулся к третьему бокалу, перед этим заказав бутылку коньяка.

– Как человек, разбирающийся в людях, скажу тебе, что тебе надо или закусить, или повеситься,– под конец взвизгнула Искупникова.

Она, не отодвигаясь от Мелюкова, повернула свою тёмную головку к Андрею.

– Ну что? Грустишь?– спросила она.

– Нет.

– Грусти, грусти… Ожидал меня тут увидеть?

– Конечно. Ты же сама мне сказала, что придёшь…

– Ты распускаешь обо мне слухи!?

– Так ты же сама мне сказала.

– Мало ли что я говорю… У тебя язык без костей… как помело… твой язык…

Искупниковаа говорила голосом одинокого человека, смотрела на Андрея взглядом человека публичного.

– Молчишь… вот и молчи. Я буду говорить. Ты не знал, что я приду…– она нарочно ошиблась якобы заранее не готовила слова.– Точнее, ты знал, что я приду. Но ты пришёл не из-за меня. А из-за одной девушки прекрасной и… распрекрасной. А ей так стыдно, что она… что она подружку с собой эту привела.

– Можно попросить тебя об одной услуге?– вскинулся Мелюков.

– Заслужи мою услугу,– Искупникова кратко засмеялась и прикрыла рот рукой, как будто сожалея, что не удалось удержаться от эмоций.– Прости. Это привычка.

Мелюков заметно приободрился и, осмелев от счастья, с наигранной пошлостью погладил Алину по бедру.

– Это… Это всё ничего,– вздохнул он.– Я понимаю… забудь про эту услугу. Она уже ни к чему… Я теперь о другом… Мне жаль, что ты засмеялась. Жаль всех… жаль, что я так вот сейчас с официанткой… Мне надо бы у неё прощения попросить… Но я не буду. Не буду ещё раз ей соль на рану сыпать и напоминать. Уж лучше так… Вдруг она уже забыла!

Мелюков махнул рукой, словно прося не вспоминать о случившимся и его речи. Предельно равнодушным видом он показывал, что не ценит своего вспыхнувшего раскаяния и якобы благородства. Такие после подобных сцен приходят домой, выключают в спальне свет, накрываются одеялом, упиваются вином собственной добродетельности и плачут лишь от того, что их порыв самый искренний, так как у этого порыва нет свидетелей,– высшая степень вульгарности.

– Сейчас расплачется,– выдохнула Алина.

– Не буду, – вздохнул Мелюков, вновь погладил Искупникову по бедру и тут же отдёрнул руку, вспомнив, что несколько мгновений назад точно так же уже гладил её по бедру. Между ним и Алиной случился конфуз самый пошлый и тошнотворный.

Все это заметили и отвернулись.

Мелюков ужасно заторопился:

– В конце концов, что такое слёзы? Это конец и радости, и страданий. Когда плохо… поплачешь, и легче становится. А когда хорошо… после слёз радости тоже, как будто легче становится. Это спасение какое-то всеобщее и… уместное.

Мелюков так увлёкся что не заметил, как стал играть свою привычную роль. Некрасивая внешность и писклявый голос, как у раннего подростка, давно сдеалали его мыслителем в компании мужчин и философом в компании женщин.

– Это совершенно точно,– продолжал он.– Может я, кончено, что-то не понимаю…

Тут последовала нарочная пауза, вызванная тем, что Мелюков был уверен в согласии с ним остальных, которое ни чем и ни кем не могло быть разрушено.

– Может, я, кончено, что-то не понимаю,– он с удовольствием и готовностью наблюдал, как все раздражённо закивали,– но это совершенно точно. Неоспоримо.

Мелюков распахнуто улыбнулся и чмокнул Алину в щёчку так, как будто он целовал не Искупникову, а своё опьянение.

– Эх, Алиночка, мы ещё с тобой…– подмигнул он.

– Веди себя нормально. Видишь, как Андрюха сидит смирно… Так и ты. Нечего выкаблучивать. Ведёшь себя, как школьник.

– А я не школьник?– робко спросил Яськов.

– Ты? Нет…

– А мне кажется, что ты…

– Креститься надо, когда кажется…

– не злись…

– Что за наглость!– лицо Искупниковой вытянулось, глаза сузились, в них засверкал ядовито-лазурный, надменный гнев.