Читаем Майские страсти полностью

В судьбе человечества есть такая остроумная закономерность, которая то по логичному, то по алогичному складу жизненных обстоятельств формирует уникальное противопоставление разнородности харизм будь то личностей или государств, или народов, или мироощущений. В любой сфере деятельности или высших прозрений и чувств существуют временные периоды, подарившие миру по две равновеликие фигуры, друг с другом не схожих до самого смешного парадокса истины бытия.

Бетховен и Моцарт, Пеле и Марадона, Леннон и Маккартни, Одри Хэпберн и Гарбо, Пушкин и Лермонтов, Пушкин и Достоевский, Иисус Христос и апостол Павел, Сталин и Гитлер, Россия и США, немцы и русские.

Если вычеркнуть из системы рассмотрения время и сферу деятельности, то много ли найдётся схожести между субъектами, названными в вышенаписанных предложениях первыми и вторыми? Те наследства, которые они оставили после себя нельзя разделять пополам, но и смешивать их тоже нет никакой возможности, как гораздо более тяжёлую жидкость не смешивают с более лёгкой, если не будет какой-либо постороннего принуждения. Эти наследства оставлены величайшими противоположностями, поэтому если их смешать, то это будет самое греховное покушение на вечность.

Моцарт, Пеле. Маккартни, Гарбо, Пушкин, Пушкин, апостол Павел, Гитлер, США, немцы.

Вот здесь нет той разъединённости, о которой было объявлено выше. Глубина житейской, семейной мудрости; глубина приятия возможного; религия тленности; влажность умиленных глаз; полное непризнание и отчаянность недопонимание поэтичности страстной, влюблённой ненависти; аккуратный росчерк пера.

Бетховен, Марадона, Леннон, Хэпберн, Лермонтов, Достоевский, Иисус Христос, Сталин, Россия, русские.

Что тут? То, во что не вмещается ни глубина житейской, семейной мудрости, ни последующие сокровища. Здесь и бессмертие сердца, и смерть души. Здесь полёт, здесь взрыв, здесь мгновение, здесь падение святыни, здесь восход ада, здесь рассвет безумства, здесь выстрел, здесь дуэль, здесь дуэль одиночества, здесь самонежалеющая мелодия поэзии, здесь насмешка.

Нетленность нечаянной борьбы лунной сонаты и вечного реквиема Моцарта, неоконченного им самим, но досочинённого учениками, возводит все эти личности, все эти противопоставления и все эти наследия на вершину музыкальности прозрения мира. Великая в своём одиночестве грусть смотрит оттуда на нас и скучает от того, что слишком высока для своего создателя, как будто глаза луны взирают на пишущего её портрет художника, который смеётся над фарисейской лёгкостью погибельности другого художника; того художника, что написал картину вечернего, зарывшегося в тучи неба. Великая в своём одиночестве грусть, которая к в конце концов всегда становится тоской поседевшего душой гения юных страданий.

Андрей, охваченный чрезвычайным любопытством, вошёл в квартиру Клинкина, не поздоровавшись с ним.

– Эй, чего не здороваешься?– спросил Дмитрий, закрывая входную дверь.

– Подожди. Квартиру рассматриваю,– ответил Андрей, бегая взглядом по коридору.

– Ты же был у меня… и не раз.

– Нет… Я теперь по-другому на неё посмотрю.

Непринуждённая роскошь молодого холостяка наблюдалась в квартире. По чёрному немецкому паркету были размашисто разбросаны несколько брюк и две пары тапок. На кухонном столе стояли пять едва початых бутылок красных и белых французских вин. В пепельнице дымилась непотушенная кубинская сигара. В зале громыхала клубная музыка. Там же на бледно-жёлтых обоях виднелись красно-винные пятна, словно тени этой бессмысленной, сладострастной музыки. Несмотря на солнечное утро, во всех комнатах был зажжен свет

– Давай сядем!– Клинкин мрачным взглядом уставился на Андрея. – Я заждался тебя!

– Не смейся.

– Я не смеюсь… и не играю с тобой.

Они сели за кухонный стол.

– Выпьешь?– спросил Дмитрий, налив себе бокал красного вина.

– Если только белого… хотя… нет, не буду. Значит, вот так банковские работники выходные отмечают?

–Отстань… Как хочешь… Если противно со мной, то не пей. Дело твоё,– Клинкин с похмельной жадностью выпил вино.– На жизнь пришёл жаловаться?

– Нет,– опустил глаза Андрей.

– Конечно,– зевнул Клинкин, подвязывая поясом сальный тёмно-синий халат.– От жизни-то убежать можно, а вот от смерти… По такой жизни страшна не она, а рождение.

– Я тебя не спрашивал про рождение.

– Ну-ну… только опять не подумай, что я над тобой смеюсь.

– Неа… Я душевно к тебе пришёл… а над душой может смеяться только тот, у кого её нет.

– Молодец,– саркастически-язвительно-зло, с выпученной, голой обидой произнёс Дмитрий.– Красавец ты.

– Да не смеюсь я над тобой. Не до этого. Знаешь… У меня сейчас какое-то новое настроение. Я вчера шёл по мосту…

– Закуришь?– громко спросил Клинкин.

– Не перебивай… Вот шёл я по мосту и так мне легко было… никогда так не было. И не будет. Потому что это самая лёгкая лёгкость была. Ночь была, а мне было светло. Я сошёл с моста и думаю: «Неужели после этого я ещё чего-то посмею от жизни хотеть? Не есть ли эта