Читаем Время бабочек полностью

Мы никак не могли решить, стоит ли ехать на мессу в следующее воскресенье. Всю неделю до нас доходили слухи о нападениях в церквях по всему острову. В столице кто-то пытался убить архиепископа в соборе прямо во время мессы. Бедный Питтини был настолько стар и слеп, что даже не понимал, что происходит, продолжая распевать «Господи, помилуй», пока преступника валили на землю.

В нашем приходе настолько серьезных событий не происходило. Но у нас были свои волнения. В воскресенье после пастырской службы в храм наведалась компания продажных женщин. Когда пришло время причастия, они подходили к алтарной ограде, так сильно виляя задом, что казалось, будто они сами предлагали свое тело и кровь, а не принимали Его. Смеясь и переговариваясь, они выстроились в ряд и стали дразнить падре Габриеля, порочно открывая рты для священной хостии и непристойно высовывая языки. Потом одна из них потянулась прямо к его чаше и угостилась вином.

В нашей тишайшей общине такое поведение было подобно оружейному выстрелу. Не меньше десятка женщин, я в том числе, встали с мест и заключили в круг нашего падре. Мы пропускали к нему только тех, кто точно пришел ради спасения, а не богохульства. Само собой, в ответ эти puticas[199] просто с цепи сорвались. Одна из них попыталась оттолкнуть меня, чтобы прорваться внутрь. Вы думаете, Патрия Мерседес подставила другую щеку? Не тут-то было. Я оттащила тощую размалеванную девицу к дальнему углу храма.

– Хочешь причаститься, – заявила я, – сначала прочти-ка мне Символ веры.

Она посмотрела на меня так, будто я заставляла ее говорить по-английски. Потом тряхнула головой и направилась к тому, кто их нанял, чтобы забрать то, что ей причиталось за осквернение храма.

В следующее воскресенье мы прибыли на раннюю мессу и не могли войти в храм из-за зловония, которое пробивалось изнутри. Причина выяснилась довольно скоро. ¡Sin vergüenzas![200] Они проникли в храм накануне ночью и вылили содержимое уборных прямо в исповедальню!

Опасаясь дальнейших выходок СВР, я отправила детей домой с мамой. Мы с Деде и Норис остались, чтобы помочь прибраться. Это Норис настояла, хотя я очень волновалась и хотела, чтобы она была дома в безопасности. Но она протестовала: дом Бога был и ее домом тоже. Мои молитвы Пресвятой Деве о том, чтобы Норис перешла на мою сторону, были услышаны. Мне осталось только посмеяться над собой. Именно это когда-то постоянно твердила нам сестра Асунсьон. Будьте осторожны с тем, что вы просите у Бога. Однажды он может просто дать вам то, что вы просите.

* * *

Как-то утром, почти через месяц после того, как арестовали Мате и Минерву, у нас в доме появился еще один посетитель. Деде с мамой уехали в столицу, чтобы пройти очередной круг по нужным кабинетам. Они уже завели привычку ездить туда каждую неделю с Хаймито или с родственниками других заключенных. Меня брать с собой они отказывались, уверенные, что кто-то в управлении СВР поймет, что меня пропустили, и арестует на месте.

Перед тем как отправиться домой, Деде с мамой всегда заезжали в «Викторию». Наверное, из отчаяния, в надежде мельком увидеть девочек. Конечно, им это ни разу не удалось. Но нередко они замечали на окнах простыни и полотенца, сушившиеся между прутьями решеток, и эта деталь, отголосок домашнего уюта, всегда давала им надежду.

Мы с Норис были в гостиной, я учила ее, как когда-то Мате, вышивать монограммы. Дети сидели на полу и строили замки из кубиков. Тут вошла Тоно и сообщила, что у нас посетитель. При мысли о том, что к нам снова пожаловал Пенья, у меня упало сердце. Но нет, это была некая Маргарита. Фамилию она не пожелала назвать. Она хотела увидеть doña[201] этого дома, но зачем, сказать не могла.

Я вышла на веранду, и сидевшая там молодая женщина показалась мне смутно знакомой. У нее было милое простое лицо и темные густые волосы, заколотые невидимками. Ее глаза, брови да и весь внешний вид однозначно сообщали: моя фамилия – Мирабаль. Ай, нет, подумала я, только не сейчас! Едва увидев меня, она встала и скромно склонила голову.

– Можем ли мы поговорить наедине?

Я не представляла, чего от нее ждать. Я знала, что Минерва все эти годы сохраняла с ними связь, но сама я всегда держалась от них на расстоянии. Я не желала никаких связей с campesina, которая не испытывала уважения ни к святым узам брака, ни к доброму имени Мирабаль.

Я кивнула в сторону сада, где никто не смог бы подслушать наш разговор.

Когда мы немного отошли от дома, она достала из кармана и протянула мне сложенную записку. У меня задрожали руки.

– Слава Богу! – воскликнула я, возводя глаза к небу. – Откуда она у тебя?

– В «Виктории» работает кузен моей матери. Он не хотел бы, чтобы я называла его имя.

Я развернула записку. Это была этикетка от банки томатной пасты. На обратной стороне было написано: