Читаем The Graet Sea полностью

Слабость османской власти в восточном Средиземноморье стала еще более очевидной, когда в 1878 году британцы убедили султана уступить управление островом Великобритании. Султан Абдулхамид II понимал, что ему нужна британская поддержка, если он хочет удержать русских на расстоянии, поскольку русские все еще надеялись установить постоянное присутствие в Средиземноморье, а этого можно было добиться, только если они смогут сохранить свободный доступ через Босфор и Дарданеллы. Британская поддержка османов ослабевала по мере того, как до Великобритании доходили новости о массовых убийствах армян и других людей, выступавших против турецкой власти; британская симпатия к грекам, живущим за пределами независимого королевства, также оставалась очень сильной.15 Таким образом, Кипр рассматривался как аванс за продолжение дружбы. В типично османском стиле Возвышенная Порта сохраняла над островом условный суверенитет, а британцы должны были перечислять в Константинополь любую прибыль от своего управления (только когда Великобритания и Турция столкнулись друг с другом на противоположных сторонах во время Первой мировой войны, остров был аннексирован Великобританией, и только в 1925 году Кипр стал колонией Короны). Британский интерес к Кипру был чисто стратегическим, после приобретения огромной доли Великобритании в Суэцком канале, и его ценность возросла, когда Великобритания установила свое господство над Египтом в 1882 году. Владение Кипром давало Британии контроль над базами на всем пути от Гибралтара до Леванта через Мальту, но Британия приобрела котел, в котором анатагонизм между киприотами двух конфессий не ослабевал, а усугублялся из-за жизни под властью третьей стороны: греческие островитяне все больше настаивали на том, что судьба острова лежит в пределах Греции, а турецкие островитяне боялись, что то, что происходит с турками на Крите, начнет происходить и на Кипре. К началу двадцатого века турки-киприоты с интересом следили за реформаторским движением младотурок в Османской империи, и у них начало формироваться чувство национальной идентичности, которое еще больше усилилось в результате конкуренции с греческим национализмом.16 Разрушение Османской империи сопровождалось все более решительными проявлениями национальной идентичности, которые грозили разорвать общество, где когда-то различные этнические и религиозные группы жили в определенной степени гармонии.

IV

В османских землях, где этнические и религиозные группы были разбросаны и перемешаны, формировались национальные идентичности. Неудивительно, что наибольшее смешение народов и вероисповеданий можно было найти в таких средиземноморских портовых городах, как Салоники, Александрия и Смирна. Салоники, в частности, стали ареной борьбы между турками, славянами и греками, хотя в 1912 году евреи были самой многочисленной группой населения города, а еврейских стивидоров было так много, что доки закрывались по субботам.17 Как заметил Марк Мазоуэр, в городе использовались четыре основных шрифта и четыре календаря, поэтому вопрос "В котором часу сегодня полдень?" имел определенный смысл.18 В значительной части города основным языком был иудео-испанский, принесенный сефардскими изгнанниками после 1492 года. Названия синагог все еще напоминали о местах происхождения салоникских евреев: была синагога каталонцев, "Сарагосса" (в действительности Сиракузы на Сицилии), а также синагога, прозванная "Макаррон", поскольку ее посещали евреи апулийского происхождения, которые, как считалось, разделяли любовь итальянцев к макаронам.19

Было бы ошибкой романтизировать Салоники. В 1911 году в одной из ладинских газет, La Solidad Ovradera, было высказано мнение, что

Салоники - это не один город. Это сопоставление крошечных деревень. Евреи, турки, дёнмехи [последователи Шаббетая Зеви], греки, болгары, западники, цыгане - каждая из этих групп, которые сегодня называют "нациями", держится в стороне от других, словно опасаясь заразиться.20

Конечно, газета под названием "Рабочая солидарность", возможно, предлагала не самый объективный взгляд на отношения между этническими группами, желая, скорее, преодолеть национальные чувства и создать единое пролетарское сообщество. Некоторое представление о легком повседневном взаимодействии между евреями, турками и другими можно получить из рассказа Леона Сциаки о его детстве в Салониках конца XIX века; здесь показано, как зажиточная еврейская семья поддерживает теплые отношения с болгарскими крестьянами, которые снабжали отца Сциаки зерном, которым он торговал, а на улицах города молодой Сциаки получал много любезностей от соседей-мусульман и христиан, которые часто были готовы помочь представителям других общин, когда вспыхивали беспорядки.21