Читаем Светлейший полностью

Екатерина удивлённо посмотрела на фаворита. Сокровенные высказывания от него она и ранее слышала, однако ж мысли, сказанные сегодня, правильные, и речи – мужчины достойные. Даже дурачится он так, что не обидно, а смешно. Нет сравнения с предшественниками. И, словно боясь, что Потёмкин услышит её мысли, Екатерина отвела от него взгляд.

«Женщина способна пожертвовать всем ради своего мужчины, тогда как мужчина…» – Екатерина с некоторым сомнением опять посмотрела на фаворита. Тот, не выпуская её руку, с закрытыми глазами, с милой, блаженной улыбкой и не менее трогательной ямочкой на подбородке безмятежно продолжал наслаждаться теплом солнечных лучей. Екатерина улыбнулась.

«Увы, мужчины, как правило, умнее нас женщин, да вот незадача: счастливыми они оказываются только тогда, когда находят себе ровню».

Императрица усмехнулась, и в самом деле представив себя ровней капралу, которого сама нашла, сама и возвышает. «А что же остаётся мужчине?.. Ум, наверное! И, кажется, этого добра у моего молодого красавца в достатке. Дай Бог, чтоб не усох от власти и почестей».

Она осторожно освободила свою руку и, как и Потёмкин, закрыв глаза, откинулась на спинку скамейки.

«Надолго ли женщина может удержать своего мужчину? Красота женская – ведь лишь обещание её внутренних качеств, которые должны быть проявлены, и это опять зависит от мужиков, от ихнего умения вызвать в нас женщинах, эти качества и оценить. Всё от мужчин зависит, так уж природой создано. Везёт им…» – вздохнула Екатерина. И вдруг неожиданно для себя она вспомнила прусского короля Фридриха, дай Бог ему здоровья! И сердце её дрогнуло. «Не будь его, глядишь, в объятьях этого красавца сидела бы Марианна саксонская!.. Ревную!.. Нехорошо!..»

И сердце императрицы застучало, наполнилось нежностью к этому гиганту с большой и детской душой. Она покорно склонила свою голову к его плечу.

Её прикосновение вызвало у Потёмкина непередаваемое чувство нежности и мужской гордости за себя одновременно. Безмерная радость обладания любимой женщиной унесла его далеко – на небо, за облака. «И это чувство сравнимо лишь с удовлетворением, которое испытываешь, выполнив свой мужской долг, – лениво размышлял Григорий. – А болтают, что это преступление. Пусть так… Но это пленительное преступление, сладостное нарушение моральных законов, божественное злодейство!»

Потёмкин обнял Екатерину – он был счастлив.

Соловей затих. Замолкли птицы. Даже ветки деревьев перестали шуршать от лёгкого дуновения ветерка. Наступила благоговейная тишина. Влюблённые замерли, вслушиваясь в эту тишину…

Нет, дорогой читатель! Соловей, конечно, продолжал петь, птицы тоже не умолкали, ветки наоборот, стали больше шуметь: ветер усилился. Это наши герои слушали свою тишину, ту редкую, какую могут услышать только влюблённые. Длилось это состояние недолго. Дела, дела…

– По смерти Бибикова, царство ему небесное, – будто очнувшись, заговорила императрица, – Никита Иванович настоятельно намекает мне о назначении своего братца, Петра Ивановича, командующим над войсками, что с басурманом Пугачёвым воюют. Да, боюсь я, Гришенька. Больно власть большую под его начало отпишу, до беды недалеко. Якшаются братья с моим сыном, о чём говорят – понятно. А тут армия под началом у них будет?! Однако ж и командующего князя Щербатова оставлять боле нельзя: слабый, нерешительный; самозванец Емелька совсем распоясался. Ужо не знаю, что и делать.

Потёмкин задумался. На роль спасителя Отечества претендовал его первый покровитель и командующий войсками – генерал-аншеф Пётр Румянцев, об чём ужо намекал ему. Благодаря Румянцеву вот-вот договор с Портой подписан будет.

«Обидится Пётр Александрович, ей-ей обидится, коль Панин командующим станет. С другой стороны, Никита Иванович сейчас поддерживает меня при дворе, никак пока не можно без него. Одно остаётся, Никиту Ивановича совсем от двора удалить. Тоже плохо. Будут с братом на стороне плести интриги супротив императрицы, сына её – Павла, на престол тащить. А при дворе пригляд какой-никакой за ним… Хотя… контроль гласный и негласный за братьями вести можно и на стороне. Ежели что, без огласки и утихомирить… – размышлял Григорий. – Нет, все же пусть Панин возглавит сию компанию, рано супротив себя настраивать братьев».

– Не легче ли отдалить от двора Паниных, душа моя? – на всякий случай, произнёс Потёмкин. – Никита Иванович ленивым стал, неповоротливым, пусть ужо отдыхает. А его братец и сам поймёт, что не стоит выпячиваться.

Помолчав немного, государыня покачала головой:

– Крокодил порой тоже кажется ленивым, однако ж, чуть зазеваешься, руку-то по локоть откусит. Вот такой и Никита Панин. Управлять – значит предвидеть, мой друг, а это… ох как трудно. Никита Иванович – честный, весьма искусный, самый смышлёный и ревностный человек при моём дворе, а таковых немного, ты мне поверь, Гришенька. Его даже враги уважают как личность гордую и неподкупную. Никак без него не можно. Без Никиты Панина я больше потеряю, чем приобрету.