– Мысль хорошая, Никита Иванович. Не забывайте, господа, по Европам самозванка «княжна Тараканова» бродит, дочерью Елизаветы Петровны представляется. Тоже на престол российский глаз положила, Радзивилы ей помогают. Успех Лжедмитрия в смутные времена забыть не могут, повторить хотят. Ты, Алексей Григорьевич, коль сможешь, разберись с этой самозванкой. Господи, неужто коль помру и мной называться найдутся охотницы? Нет, ежель умирать, так старухой и на глазах у людей, дабы соблазну не было ни у кого. Она перекрестилась, затем развернулась в сторону вице-канцлера Голицына:

– Ты, Александр Михайлович, активен был нынче. Хвалю. Вспомнила я давеча, по Крыму ещё граф Воронцов покойный мысли некоторые сказывал достойные, прислушаться и к нему надобно. С Григорием Александровичем и Никитой Ивановичем как след обсудите оные мысли, – Екатерина обвела взглядом присутствующих. – Однако ж затянулось наше обсуждение, заканчивать надобно, господа. Новгородский губернатор, граф Сиверс, дожидается. Зело полезное дело он сделал шесть лет назад, бумажные ассигнации стал печатать – уважить графа аудиенцией обещала.

Екатерина многозначительно помотрела на Потёмкина, слегка кивнула ему головой:

– Сопроводите меня, любезный генерал, – и величественно вышла из зала.

Сановные вельможи почтительно склонили головы. Алексей Орлов с досадой покачал головой. Он понял: время его брата Григория закончилось окончательно.

По-хозяйски оглядев сановников, Потёмкин, не прощаясь, вышел вслед за императрицей.

– Мне представляется, что сей новый актер роль свою играть будет с великой живостью и со многими переменами, – чуть слышно произнёс Репнин.

Орлов криво усмехнулся:

– Генерал-майору пора бы отбыть на фронт. Не по чину задержался в столице. Война, видите ли, война ещё продолжается.

Присутствующие промолчали. И только губы Фонвизина расплылись в довольной улыбке. Он был рад за друга.

***

Григорий Потёмкин

Санкт-Петербург, март 1774 год.

А вскоре у Потёмкина появились официальные основания для задержки в военное время при дворе. Он получил чин генерал-адъютанта, дававший ему право постоянно находиться при императрице.

Для Потёмкина началась другая жизнь. По распоряжению императрицы в армию он не вернулся. Всё реже стал бывать в доме своего зятя Николая Самойлова, где проживал последнее время. В числе других придворных кавалеров Григорий Александрович посещал торжественные встречи, маскарады и выходы императрицы в Эрмитаже; нередко его приглашали к обеденному столу. Все эти встречи происходили при значительном скоплении народа, и предупреждение Екатерины о скромном «умненьком» поведении, непривычному к придворному этикету генералу было нелишним.

Возвышение Потёмкина шло стремительно. Уже в середине марта 1774 года он стал подполковником лейб-гвардии Преображенского полка, где императрица являлась полковником. Григорий Орлов, ранее занимавший этот весьма почётный и значимый в государственной иерархии пост, редко появлялся в столице, был занят утомительными согласованиями спорных вопросов мирного договора с турками в Фокшанах и Бухаресте и практически забросил дела в полку. Гвардия обносилась, палаши заржавели – упала дисциплина.

Потёмкин достаточно быстро навёл в полку порядок. Даже штат полкового оркестра укомплектовал, согласно ещё Петровскому указу от 1711 года, до сорока человек.

В конце марта 1774 года Потемкин получил генерал-губернаторство в трех южных областях: Астраханской, Азовской и Новороссийской. Как наместник юга России, он начал заселять пустынные степи. На фаворита обрушился поток самых срочных дел.

Июль 1774 года. Ораниенбаум.

Природа после зимней спячки окончательно проснулась. Аллеи парка Ораниенбаума73 прихорашивались. Под тёплыми солнечными лучами ещё недавно унылые серые стволы и ветки деревьев запестрели, запушились сочной зеленью. Когда-то для князя Меншикова их сотнями с неимоверным трудом привозили на подводах, кораблях из-за тысячи вёрст – из Польши, Пруссии, Померании, Дании, Голландии. Не все растения прижились: чужая земля, чужое солнце. Только скромные северные цветы – любимые Петром Великим пахучий калуфер, махровые пионы и уныло-яркие георгины – росли здесь привольнее.

Нестройно, вразнобой щебетали птицы. Тихо, хорошо, покойно.

В самой глубине парка, где белым пятном выделялся фонтан в форме разинутой пасти рыбы с выпученными глазами, на дубовой скамейке, окружённой начинающим зеленеть кустарником, подставив лицо солнечным лучам, сидела императрица Екатерина Алексеевна. Сидела беспокойно. Она нет-нет да и бросит взгляд в сторону едва виднеющегося отсюда двухэтажного дома, где когда-то арестовали её бывшего мужа Петра Фёдоровича. Неприятное ностальгическое чувство часто напоминало ей о тех днях, но она тут же отгоняла его: зачем вспоминать неприятности… Екатерина вздохнула.

Её лицо, устремлённое в сторону аллеи, ведущей ко дворцу, выражало недовольство.

– Что за привычка опаздывать? Договорились же, – вслух, раздражённо произнесла Екатерина.