Читаем Путь эйнхерия (СИ) полностью

Никон никогда не видел государя, хотя много слышал про него от Прокопия, епископа Тавромения. Лев VI-й был блестяще образован и привержен книжной учености - в противовес своему отцу Василию, который был, по слухам, крестьянином из Македонии и единственно чем прославился до того, как стал базилевсом, так это своим знанием лошадей. При Льве же вновь воссияло книжное слово – однако Прокопий считал, что практической сметки и решительности отца нынешнему государю определенно не доставало. Никон помнил, что еще два года назад стратиг Тавромения отчаянно просил помощи – и все же не получил ее. А теперь воины эмира агарян Ибрагима уже, верно, снуют по узким улицам города, и один Господь знает, что сталось с оставшимися защитниками. Агаряне жестоки. Впрочем, подумалось Никону, не более жестоки, чем тот же Эмунд. Никон сам видел, как варангский предводитель приказал казнить тех троих из варангов, кого посчитал сражавшимися недостаточно храбро. Их по очереди привязывали за руки и ноги под деревянную решетку, опускали спиной на воду и волокли за кораблем на веревке, пока жертва не захлебывалась. Решетка не давала приговоренному утонуть, но лишь продлевала мучения, когда волны захлестывали его. В ушах Никона долго стояло хриплое булькание, стоны и проклятия задыхающихся, захлебывающихся людей…

Никону лишь в Константинополе предстояло узнать, что все мужчины в Тавромении обезглавлены, и вместе с ними, отказавшись отречься от веры Христовой, претерпел мученическую кончину епископ Прокопий. А пока дул благоприятный зефир, и дромоны спелым ходом шли в направлении Крита. После вида казни под решеткой Никон старался как можно реже попадаться на глаза старшему у варангов, предпочитая лишь наблюдать. Скоро он заметил, что жестокий Эмунд явно отличает из остальных своих воинов молодого высокого парня, с такими же как у него, русыми волосами и короткой юношеской бородкой. Никону было пока не ясно, чем это для парня закончится – Эмунд казался ему сторожким жестоким зверем, принюхивающимся, желая понять: является ли встреченное на его пути существо добычей или же собратом. И молодой воин тоже все время приглядывался к Эмунду, на его лице Никон замечал изумление и замешательство – словно юноша все время сверял лицо хёвдинга с неким образом, хранимым его памятью.

На второй день пути Бьерн - так звали молодого варанга, - нес вахту на корме корабля вместе с Ториром, могучим, как медведь, норгом, заросшим бородой по самые глаза. Море зыбило, Никон страдал от морской болезни, отчего не спал и держался у самого борта ближе к корме, где, как ему казалось, качало меньше. Он услышал приглушенный густой голос Торира, будто рождавшийся из недр его необьятной бороды. Торир говорил на северном наречии, и монах не все понял, но основное уловил: бородач предлагал умертвить Эмунда, захватить корабль и отвести его на один из островков Ливийского моря, где стоял флот повелителя здешних морей - Льва. Никон замер у борта, весь превратившись в слух – речь, несомнено, шла о Льве из Киликии, который не столь давно перешел в магометанство и теперь во имя своего нового бога разорял берега Ромейской империи вместе с флотом халифа.

Бьерн что-то коротко ответил Ториру, бородач взялся за кормило и, казалось, оставил свои намерения. Но едва молодой варанг отвернулся, Торир с неожиданной быстротой сделал выпад, и в его руке блеснул в свете кормового фонаря короткий меч-кинжал, какие Никон видел у многих северян. Но юноша успел заметить движение Торира и перехватил его руку, с неожиданной силой остановив громадную тушу бородача, а затем коротко ударил о борт его кисть, выбивая из нее оружие. Торир взвыл и попытался обхватить Бьерна своими мощными ручищами, но молодой варанг оказался не слабее его. Он сильно толкнул норга, тот споткнулся о банку и полетел на палубу. Успевший выхватить собственный кинжал Бьерн мгновенно оказался сидящим верхом на неудачливом заговорщике. Но ударить его кинжалом Бьерн не успел – безмолвные тюки на корме ожили, появившиеся, словно тени, Эмунд с еще тремя воинами удержали юношу и схватили Торира.

- Господин Никон будет свидетелем, - проговорил Эмунд по-гречески своим глуховатым голосом, и Никон обмер от страха. Хёвдинг же продолжал: - Торир Эрландссон нарушил клятву верности, принесенную базилевсу ромеев Льву, и за то подлежит смерти. Но прежде я заставлю его в присутствии свидетелей назвать того или тех, кто подвиг его на это подлое деяние.

Вызванный из своей каюты молодой комит Алексий, племянник стратига Андроника Дуки, сперва непонимающе взирал на всех собравшихся на корме, а при последних словах Эмунда подлетел к как-то словно съежившемуся в собственной коже и ставшему меньше ростом Ториру и схватил его за грудки. Оторвать грузного бородача от палубы у него не получилось, но ярость комита была сродни ярости голодного леопарда.

- Подлец, ракалья, богомерзкий отступник! – орал, срываясь на визг Алексий. – За сколько продался Триполитанцу, свиное рыло?

- Господин… - пролепетал бородач, оглушенный этими выкриками.