Читаем Путь эйнхерия (СИ) полностью

Под утро Эмунд, лишь ненадолго забывшийся сном, вышел из каюты и первым делом взглянул на небо. Погода ожидалась благоприятная, юная утренняя заря занялась на востоке, где лежал невидимый пока Крит. Солнце окрасило желтовато-розовым по-утреннему тихое море, ни морщиночки не видно было на муаровой, как самый дорогой константинопольский шелк, глади. Ветер обещает быть не слишком сильным, но достаточным для того, чтобы не идти на веслах, подумалось Эмунду. Взгляд его упал на спящих у борта варангов, он притворялся перед самим собой, что просто проверял, как прошла ночь и все ли благополучно – но сразу нашел глазами Бьерна. Молодой воин спал крепко, будто был дома в постели, а не на боевом корабле. Собаку съел в походах, подумал Эмунд – только закаленный походами засыпает везде, куда приткнется, и только опытный викинг станет спать так спокойно, стараясь наиболее полно восстановить за время отдыха силы. Новички обычно вертятся с боку на бок, то им не так, то не эдак, вспоминают дом, стонут и вздыхают. А этот как лег, видать, так и уснул, говорил себе Эмунд, не замечая, что почти любуется спящим Бьерном. Но продолжалось это недолго – точно ощутив на себе взгляд хёвдинга, Бьерн открыл глаза и через мгновение вскочил, словно и вовсе не спал.

- Тебе нужно будет выучиться говорить на здешнем языке, - словно продолжая прерванный на краткое время разговор, сказал Эмунд. Бьерн кивнул, ни о чем более не спрашивая.

***

Здешний жрец христианского бога, чернобородый, немолодой и сутулый до того, что казался горбуном, ничуть не походил на того бритоголового в женском платье, которого Стирбьерн видел у Харальда-короля. Никон, как звали жреца, жестоко страдал от морской болезни и почти ничего не ел, но оставался в удивительно хорошем расположении духа. Он с охотой взялся учить Бьерна наречию греков, ибо и сам желал получше выучить язык северян. И теперь в свободное время молодой варанг и пожилой монах сидели в облюбованном Никоном закутке на тюках и говорили. Стирбьерну казалось, что он в жизни своей еще столько не говорил – хоть Локи и избавил его от заикания, но вести долгие беседы он все же был непривычен. Никон обстоятельно расспрашивал его о северных землях и о других землях, где Стирбьерну случилось побывать, а потом сам рассказывал об империи греков. Многое в рассказе Никона было Стирбьерну непонятно, но монах всякий раз умудрялся объяснить самые замысловатые вещи через простые примеры.

- Ловко ты объясняешь! – восхитился как-то Бьерн, после того как Никон, показывая ему, как выглядит крыша главного христианского храма в Миклагарде, перевернул оловянную миску, из которой варанг только что ел похлебку, и сказал, что крыша во многом напоминает эту перевернутую мису, но увеличенную во много раз.

- Сему учил великий Аристотель, мудрец и философ. Он учил пояснять сложное просто. А мне эта наука была изложена моим учителем. А теперь расскажи-ка мне о той стране, что лежит к востоку в вашем Северном море.

Стирбьерн начал соображать, с чего бы начать рассказ – рассказы давались ему трудно, он не мог составить связного повествования из отдельных картинок, всплывающих в памяти. Но Никон быстро пришел ему на помощь, его вопросы были словно крючки искусного рыболова. Они извлекали из памяти Стирбьерна живые воспоминания – тот и сам был удивлен, что способен вспомнить так много.

- Не трать время, господин Никон, на этого невежественного варанга, - сказал как-то комит Алексий, который, изнывая от безделья, прохаживался вдоль судна с кормы на нос, покрикивая на мореходов, трогая зачем-то ванты и шкоты, похлопывая себя по изящным сапожкам печенежской камчой.

- Я лишь пытаюсь нести свет учения достойным того, - смиренно отвечал монах. Алексий презрительно взглянул на недоуменно воззрившегося на него Стирбьерна и, все так же помахивая плеткой, пошел к люку, ведущему на нижнюю палубу. Никон проводил его неожиданно осуждающим взглядом.

- Ветер стих, и рабы сели на весла, - сказал он Бьерну. Тот понимающе качнул головой - комит не упускал случая пройтись камчой по согнутым спинам.

- Ну что ж, на чем мы остановились? - с улыбкой вопросил Никон, и беседа продолжалась.

Через два дня они приплыли на Крит, где присоединились к кораблям друнгария Гимерия. После нескольких стычек с флотом Триполитанца друнгарий принял решение возвращаться в Константинополь. Корабли повернули к северу и, без происшествий миновав Эгейское море и его мелкие островки, подошли к Геллеспонту.***

- Сюда, как считали древние, упала сестра Фрикса Гелла, когда они с братом спасались от злой мачехи на спине златорунного овна, - сказал по-гречески Никон. И, спохватившись, повторил то же самое на северном наречии.