Читаем Путь эйнхерия (СИ) полностью

Милая, храбрая и стойкая моя Зоя, с нежностью думал Лев, вспомнив ее вымученную улыбку в ответ на то, как он пенял ей за проводимые на молитве бессонные ночи. И кроток был ее ответ - что на все Божья воля, и что она надеется на помощь Пресвятой Богородицы, которой неустанно молится о ниспослании императорского наследника в ее недостойное чрево. И как стойко Зоя противостоит наветам и клевете, окружающим ее - то ее называют язычницей, то распутницей, то шепчутся о ней, как о стороннице богомильской ереси.

Зоя ожидает меня, подумал Лев, и, не обращая внимания на затолпившихся вслед за ним кандидатов и соматофилактов, поспешил в покои Дафны, где он поселил Зою.

Угольноокая действительно ожидала его. И действительно думала о том, как родится у нее крепкий, красивый наследник. У него будут ее черные кудри, а стать и силу пусть унаследует он от своего отца. Настоящего отца. Зоя позволила себе улыбнуться и лениво провела пальцем по своему горлу и вниз, к ложбинке между крепкими упругими холмиками груди. Она хороша! И тот, кто сегодня был с ней, сполна оценил ее красоту - как он был ненасытен, как стискивали ее бедра его сильные руки, как она плавилась в объятиях… Конечно, ни о какой любви тут и речи быть не может, твердо сказала себе Зоя. И снова улыбнулась, вспомнил светлые глаза, лихорадочно взблескивающие в сполохах светильников, отливающие старым золотом волосы, неожиданно мягкие (а ей казалось, что они должны быть жесткими как грива дикого коня), напрягшиеся мускулы и блестящие на них бисеринки пота, которые она сцеловывала уже после того, как оба они, утомленные, разомкнули объятия и лежали рядом.

Хорошего понемножку, подумала Зоя, невольно сравнивая узкоплечую тонкую фигуру вошедшего в ее покои Льва с тем, кто был у нее сегодня ночью - высоким и крепким, с повадками вышедшего на охоту хищника. Когда она ощутит под сердцем дитя, с тайными встречами будет покончено. Это не более чем торговый союз - отчего бы красивому молодому мужчине не помочь красивой женщине? С пользой и удовольствием - в том, что она весьма искусна на ложе, Зоя никогда не сомневалась.

- Ты нездоров, государь, - мягко сказала она тяжело опустившемуся в кресло Льву. - Я прикажу позвать лекаря, а ты сейчас же ложись.

- Завтра прибудут послы хазарского кагана, надо будет принять… полный церемониал, - силы покидали императора, он с помощью слуг улегся на ложе и в изнеможении закрыл глаза. - Это пройдет… я съел слишком много смокв за ужином. Спасибо, милая. И позови ко мне мою дочь.

- Отдыхай, - размягчая строгость улыбкой, приказала Зоя. - Я пошлю за августой.

***

Может, я тоже выгляжу смешно, когда он учит меня метать ножи, подумал Стефан, наблюдая за старательно царапающим грифелем доску Бьерном. И уж во всяком случае, он, Стефан Склир, выглядел много нелепее в той харчевне, где кесарь собирался… Стефану была гнусна сама мысль о том, что собирался сделать с ним кесарь Александр - потому он поскорее перелистнул страницу большого кодекса, выбранные строчки из которого диктовал.

Даже удивительно, сколь мало понадобилось им усилий, чтобы стать если не друзьями, то хорошими товарищами. И Бьерн оказался совсем не тем варваром и дикарем, каким он казался некогда Стефану - более того, варанг был достаточно умен и проницателен. Однако Стефан заметил, что в некоторых случаях Бьерн будто бы бросает предпринимать усилия изменить судьбу, повернуть ее к своей выгоде - судьба для северянина была чем-то живым, вполне осязаемой и определенной силой, которой иногда не нужно или же нельзя противостоять.

- Эти значки… - почти простонал Бьерн и принялся усиленно тереть уставшие глаза. - Если судьбою мне суждено их в конце концов выучить, то мне сужден очень долгий век.

- “Стучите - и отворится”, - процитировал евангелие Стефан.

- “Просите - и дастся вам, ищите - и обрящете”, - с улыбкой закончила его фразу Анна, вынырнувшая вместе с Никоном из маленького книгохранилища при той комнате, где они занимались. - Ты делаешь большие успехи. Что сегодня диктуешь ему, господин Стефан?

- Изречения о красоте, - отвечал комит. - “Статую красит ее прекрасный вид, а человека — достойные деяния его”.

- Моделями ваятелям служат люди, - заметил Никон. - Ваятель лишь увековечивает в мраморе и бронзе прекрасное творение единого небесного Творца. И если душа его натуры черна - это отразится и в творении.

- И наоборот, - с увлечением подхватила Анна, - не может быть черной душа того, кто схож ликом с прекрасными мозаиками в храме Софии.