Читаем Путь эйнхерия (СИ) полностью

Мгновение спустя харчевня превратилась в кровавое побоище. Аварцы с леденящими душу воплями бросились на варангов. Все смешалось - мечи, ножи, горящие глаза, разинутые в вопле рты. Стефан, забыв про неприязнь к Бьерну и варангам, с силой двинул скамью торцом прямо под коленки кравшегося за спины противников аварца и готов был уже вступить в бой, когда двери харчевни распахнулись настежь и высокий человек, пригнувшись, прошел в полутемный зальчик.

На нем не было пурпурных сапог, но и варанги, и Стефан сразу же узнали кесаря Александра. Видимо, аварцы, хоть и не были из особо приближенного к покоям императорской семьи отряда, тоже поняли, что перед ними не простой человек. Александру понадобилось всего одно легкое пренебрежительное движение рукой, чтобы все, находившиеся в харчевне, тотчас заспешили к выходу.

- Господин Стефан, останься! - раздалось, когда Стефан был уже почти у выхода. Молодой ромей повернулся и сделал несколько нерешительных шагов к Александру, стоящему в грязной харчевне так же величественно, как и в магнаврском Золотом Триклине. Здоровенный чернокожий раб запер изнутри двери, выгнав прежде оттуда хозяина.

Выйдя из харчевни, аварцы с глухим ворчанием и угрозами разошлись - солнце стояло высоко, над землей висело знойное марево, гасящее любой боевой пыл. Да и грохочущие невдалеке слаженные шаги наводили на мысль о городской страже. Стирбьерн осмотрел свою испачканную тунику и поморщился - ему нравилась здешняя красивая одежда, и за тунику было немного обидно.

- Идем, Бьерн, - потянул его Олаф, опасливо покосившись на закрытую дверь харчевни и на хозяина-армянина, преспокойно чего-то ожидающего. На лице горбуна блуждала неопределенная улыбка, а большие женские его глаза словно заволокло пеленой грез.

- Подождем Склира, - ответил Бьерн, которого не покидало чувство тревоги: про императорского брата ходили самые скверные слухи.

- Идем же! - присоединился Аки. И, чтобы окончательно убедить Стирбьерна, добавил шепотом на северном наречии: - Склира, небось, сейчас делают кесарской шлюшкой. Александр на такое мастер…

Но последние слова имели вовсе не то действие, на которое надеялся Аки - не дослушав, Бьерн бросился к харчевне.

***

- На нем не было пурпурных сапог, - упрямо повторил Бьерн, не глядя на аколуфа. - Я решил, что это простой разбойник, схвативший господина Стефана.

- Ты устроил беспорядки в городе, - рявкнул Аркадос. Эмунд, стоявший с ним рядом, кивнул с суровым видом: положение было не из легких, признать, что Бьерн дрался с императорским братом и убил его раба значило обречь юношу на строгое наказание вплоть до смертной казни. Кроме того, имя Александра, а значит и императора, его брата, будет запятнано навеки - хотя мужеложские пристрастия кесаря и его склонность к насилию ни для кого не были секретом, никогда еще они не служили причиной такого вопиюще откровенного скандала. Только бы успокоить этого тупоголового аколуфа!

- За публичную драку и убийство раба Бьерн Эмундссон получит пятьдесят ударов плетьми, - перебив аколуфа, сказал Эмунд. И украдкой взглянул на Бьерна - тот сперва опешил, а потом чуть усмехнулся, видимо сообразив весь ход мыслей старшего варанга.

Солнце уже клонилось к западу. Не откладывая дела в долгий ящик, во внутренний дворик у Нумер притащили козлы, к которым обнаженного по пояс Бьерна привязали за руки.

Стефан, еще не отошедший от всего случившегося, стоял у одного из арочных входов в Номисмы и кусал губы, видя как раб-хазарин неспеша опробует плеть в руке. Ромей прикрыл глаза, но уйти не посмел - он чувствовал, что обязан присутствовать, хотя, смотря как готовятся наказывать Бьерна, он ощущал себя все более жалким и ничтожным. Перед его глазами снова встала хлипкая дверь харчевни, распахнувшаяся от сильного удара ногой как раз тогда, когда чернокожий громила прижал его животом к столу, а кесарь уже заголял его бедра. И он, Стефан, даже боялся крикнуть - зная, что и без того уже опозорен, опозорен безвозвратно, и поправить уж ничего нельзя.

…- Раз!

Стефан вздрогнул, как будто ударили его. Этому варангу все нипочем, успокаивал он себя - северяне, говорят, с детства привыкают к порке. Он, конечно, и подумать не мог, что Бьерна пороли первый раз в жизни…

- Два!

Ты, Один, молчи!

Ты удачи в боях… - раздался голос Бьерна, и вслед за ним ропот варангов.

- Три!

…не делил справедливо:

не воинам храбрым…

- Три!

…но трусам победу

нередко дарил ты*

- Четыре!

Считал аколуф на греческом, а Бьерн говорил стихи на языке северян, но Стефан, и не понимая слов, по веселым смешкам и одобрительным кивкам остальных варангов уразумел, что произносимое Бьерном является знаком какой-то особого рода смелости, против которой не смел ничего сделать даже суровый Эмунд. Он смотрел, как одна за одной вспухали багровые полосы на светлой коже Бьерна, как зазмеились кровавые струйки, и слышал как после тридцатого удара голос молодого варанга стал звучать глуше.