Читаем Путь эйнхерия (СИ) полностью

Монах раскрыл книгу и бережно перевернул пергаментную страницу. Феодора, слушая давно знакомые строки “Ифигении в Авлиде”, про себя удивлялась тому, как будто разом повзрослела ее царственная подруга после рокового покушения на императора. В поступках Анне все реже проступали черты веселого и беспечного ребенка, она все чаще была не по годам строгой и сдержанной. Гораздо менее стало неожиданных перемен настроения, принцесса вела себя ровнее. Феодора мысленно вознесла молитву за то, чтобы августе хватило силы духа пережить все испытания, и одновременно испросила силы духа для себя самой - дабы не отклониться от избранного еще в отрочестве пути.

Еврипид и превосходная манера чтения Никона захватила всех. Стефан, слушая об отчаянии предназначенной в жертву богам царской дочери, думал о Феодоре, которую ее родичи собирались принести в жертву собственным планам, выдав замуж вопреки ее сердечной склонности.

А Стирбьерн поглощал строки Еврипида, казалось, всем собою - история несчастной Ифигении, дочери Агамемнона, завладела его воображением. Слушая скальдов, Бьерн всегда казался сам себе немым, силящимся высказаться - в нем бушевали моря чувств, ощущений и мыслей, но едва он пытался ухватить их, остановить, запечатлеть и оставить в памяти ясный образ, как видение меркло, образы расплывались, и оставались лишь тени, как остаются тени человеческих следов на замываемом морским прибоем песке. Вот и сейчас целый вихрь мыслей и чувств кружился в нем, пока великий ромейский скальд разворачивал свою историю: презрение к Менелаю, толкающему брата на убийство дочери ради успеха своей войны, и к Агамемнону, не останавливающемуся в своем стремлении к власти перед низостью и предательством самых близких, восхищение словами Ахилла:

Пока

Атриды нас вели ко благу, первый

Я был за них… Но злому - я не раб.

“Но злому я не раб”, - повторил про себя Стирбьерн. И слушал, слушал далее о решимости храброго ромейского воина защитить девушку, которую он прежде даже никогда не видел. Защищать, сражаясь сразу со всем войском; Стирбьерн представил, как вышел бы Ахилл один против всего войска конунга Эйрика - и вздрогнул.

Но более всего поразила сама Ифигения, которая, узнав обо всем, готова была отдать себя в жертву добровольно. Что-то в этом было будоражаще непонятное, неуловимое - будто разгадка ужиным хвостом вилась перед Бьерном и никак не давалась в руки.

Самый конец чтения был прерван появлением Эмунда, заявившего, что августу требует к себе император, ее отец. Старший варанг должен был сам препроводить ее в покои государя.

- Вам надлежит ожидать госпожу в большом перистиле, - бросил Эмунд обоим телохранителям и, не прощаясь с Феодорой и Никоном, вышел вслед за Анной. Монах принялся суетливо собирать книги, дощечки и каламос, а Феодора, попрощавшись и бросив опасливый взгляд на Бьерна, тоже быстро выскользнула за дверь. Стефан вскоре также ушел - напоследок он красноречиво брязнул мечом, чуть выдвинув его из ножен и с лязгом вдвинув. Стирбьерн, сделав вид, что не заметил этого, принялся помогать Никону собрать книги. Теперь он смотрел на эти казавшиеся ранее бесполезными кожаные бруски совсем другим взглядом - в них таилось не меньше мудрого, чем в рунном искусстве его побратима Бьерна Асбрандсона. К тому же в Миклагарде знание значков не было чем-то священным - значки в книгах разбирали многие, и даже для воинов это не считалось зазорным. Эмунд, правда, с пренебрежением отзывался о грамотности греков, и Стирбьерн был с ним согласен - до сегодняшнего дня.

- Дай я помогу тебе отнести книги, господин Никон - их много, и весят они тоже немало.

Монах, которому и правда нелегко было тащить гору кодексов из хранилища и обратно по узкой витой лестнице и коридорам, с благодарностью согласился принять помощь.

- Скажи, господин Никон, - идя за ученым монахом по коридору и стараясь не рассыпать книги, неуверенно начал Бьерн, - а сложно ли - научиться разбирать эти знаки?

Никон с неподдельным удивлением взглянул на молодого варанга.

- Нетрудно, - ответил он наконец, - но требует времени и прилежания.

***

Заручившись согласием монаха учить его и услышав, что история Ифигении окончилась вполне благополучно, Стирбьерн вышел в перистиль с мозаичным полом. Это место ему нравилось - птицы и звери, искусно выложенные на полу, казались живыми, и рассматривать их можно было бесконечно. Перистиль выходил в маленький дворик, уютный и зеленый, в центре которого был овальный бассейн с маленьким фонтаном в виде мраморного дельфина, из пасти которого струилась вода.

Еще выходя в перистиль, Бьерн услышал помимо журчания воды в фонтане визгливые женские голоса. Когда же он ступил из перистиля во дворик, ему показалось, что он попал на представление здешних бродячих актеров.

- Досифея, опомнись! - Стефан, растерянный и смущенный, стоял перед фонтанчиком, руки его повисли беспомощно как плети, будто он лишился возможности двигать ими. - Я пальцем до тебя не дотронулся. Я действительно говорил с тобой вчера ночью, но я и пальцем до тебя не дотронулся.