Читаем Просветитель полностью

Въ конц завтрака, когда стали пить кофе, у Холмогорова опять вышла крупная стычка съ Самоплясовымъ. Самоплясовъ принесъ ящикъ сигаръ и предложилъ курить лсничему. Лсничій взялъ сигару, но тутъ-же протянулъ свою руку въ ящикъ и Холмогоровъ, стараясь захватить сразу три сигары. Самоплясовъ быстро отдернулъ ящикъ и сердито проговорилъ:

— Что за грабительство! Зачмъ теб три сигарки? Вдь сразу три курить не будешь.

Холмогорова передернуло.

— Въ запасъ. Въ дорогу себ беру, — сказалъ онъ.

— Жирно будетъ теб въ дорог такія сигары курить. Пососешь и папиросы за гривенникъ двадцать пять штукъ. И что это у тебя за манера все захватывать! А еще тонный человкъ! Люди по одной, а ты по три. Вотъ теб одна сигарка.

— Не надо. Подавись ей. Свинья! — крикнулъ Холмогоровъ, сломалъ сигару и выскочилъ изъ-за стола.

— Это хозяина-то?.. Мерси, господинъ боровъ, — пробормоталъ Самоплясовъ. — Она три гривенника стоитъ.

Холмогоровъ заковылялъ въ свою комнату и хлопнулъ дверью.

— Адьютанты! Черти! дутъ сюда, такъ по земл разстилаются, а прідутъ, такъ носъ выше лса стоячаго задираютъ, — прибавилъ ему вслдъ Самоплясовъ. — Вдь я ему пиджачную пару сшилъ у хорошаго портнаго, когда мы стола отправлялись.

Свидтелямъ этой сцены — лсничему и акушерк стало совсмъ не ловко сидть. Была тяжелая сцена.

— И зачмъ ты его взялъ, Капитонъ! — сказалъ лсничій, ежась.

— Да вдь просился, чортъ. Ну, я его и взялъ въ адьютанты, для компаніи, чтобъ чмъ-нибудь распорядиться здсь, какъ хочешь считай… — далъ отвтъ Самоплясовъ.

— А вы не добрый, Капитонъ Карпычъ, скупой… Я не знала, что вы такой… — проговорила акушерка. — А я хотла къ вамъ насчетъ одного благотворительнаго добраго дла обратиться.

— Что такое, Варвара Захаровна? — спросилъ Самоплясовъ, мняя тонъ. — Вы совсмъ другой коленкоръ.

— Мн сказали, что вы пріхали сюда, получивъ наслдство, чтобы пожертвовать на какое-нибудь доброе дло для здшнихъ крестьянъ.

— Да… но… Кто это вамъ сказалъ?

— Слухомъ земля полнится. Вс говорятъ. Говорилъ и отецъ дьяконъ, говорилъ и фельдшеръ.

— Слишкомъ ужъ народъ здсь сръ… пьяное невжество и вс безъ понятіевъ къ жизни, такъ вотъ я хочу при помощи Ивана Галактіоныча полированныя посидлки устроить въ просвщеніе для здшнихъ парней и двушекъ въ волостномъ правленіи. Деликатное угощеніе съ выпивкой по малости… Музыка… у меня музыкальный ящикъ… Жаль только, что граммофонъ вчера сломали. Ну, учитель прочтетъ басни, писарь Взоровъ прочтетъ стихи. А Иванъ Галактіонычъ покажетъ публик на улиц звзды небесныя въ трубу.

Самоплясовъ кивнулъ на лсничаго.

— Ахъ, только-то! — произнесла акушерка. — А мн говорили, что дтскій пріютъ для сиротъ…

— Нтъ, Богъ съ нимъ. Это разв потомъ. Хлопотать некому… Вонъ адьютантъ-то, дьяволъ! А вамъ собственно что-же угодно?

— Вотъ видите… Здшнія бабы такъ грязно держатъ новорожденныхъ дтей… Конечно, бдность… Пеленки — это ужасъ что такое! А бдныхъ здсь очень много… И отъ грязи болзни всякія, новорожденные мрутъ, какъ мухи. Такъ вотъ я и докторъ собираемъ холстъ на пеленки и раздаемъ самымъ бднымъ. Беремъ и деньгами и покупаемъ миткаль на пеленки и рубашенки, ситецъ на одяльцы… Кое-кто помогаетъ намъ работой, шитьемъ… Всмъ беремъ. Докторъ Клестокъ вамъ не говорилъ?

— Ничего не говорилъ, — отвчалъ Самоплясовъ. — Такъ вы что-же хотите? хотите, чтобъ я вамъ пожертвовалъ?

— Само-собой. Съ этимъ-то я къ вамъ и подъзжаю. Мы покупаемъ и муку Нестле для подкармливанія дтей, манную крупу даемъ. А то вдь жеваннымъ чернымъ хлбомъ кормятъ. Дло благое.

— Что-жъ, пять рублей извольте… — проговорилъ Самоплясовъ и ползъ въ кошелекъ.

— Что вы, что вы! Въ тридцать копекъ штука сигары курите, а сами пять рублей, — оборвала его акушерка.

— У меня и въ полтину есть, — похвастался Самоплясовъ.

— Вотъ видите… Я разсчитывала васъ подковать по крайней мр на двадцать пять рублей.

— Это бабамъ-то на пеленки? Да что-жъ такъ много?

— Не на одн пеленки. Мы шерстяныхъ одялецъ купимъ.

Самоплясовъ жался.

— Ну, десять рублей извольте.

— Да что ты торгуешься-то! — закричалъ на него лсничій. — Вынимай да и давай двадцать пять рублей. А то звонишь языкомъ, что пріхалъ въ память отца доброе дло сдлать для односельчанъ, а самъ на двадцати пяти рубляхъ упираешься.

— А сколько я прокормилъ-то вчера! Все село пило и ло. Изъ сосднихъ деревень приходили.

— Давай, давай даже тридцать рублей. Прикладывай къ этому десятирублевому золотому еще двадцать рублей, — стоялъ на своемъ лсничій. — Вдь благодтелемъ и просвтителемъ сюда пріхалъ.

— Для просвщенія я всегда готовъ, чтобы срость искоренить. А это какое-же просвщеніе! На пеленки.

Самоплясовъ все таки выложилъ передъ акушеркой три десятирублевыхъ золотыхъ.

— Спасибо вамъ! — сказала та, взявъ деньги, встала изъ-за стола и начала собираться узжать, стуча по комнат сапогами и надвая на голову свою срую барашковую шапку. — Слушайте… Я не знала, что вы такой жадный. Какіе капиталы отъ отца получили, а сами хотли на пяти рубляхъ отъхать, — прибавила она, прощаясь съ Самоплясовымъ и лсничимъ.

Только-что акушерка ухала, Самоплясова сталъ вызывать къ себ въ комнату Холмогоровъ.