Читаем Один полностью

А вот в основном русская эстрадная попса — это попытка писать народную песню без должных на то оснований. Например, наиболее ненавистный мне, пожалуй, такой пример (мы как раз недавно это в семье пели, с наслаждением коверкая тексты) — это «Один раз в год сады цветут», наиболее ненавистное мне (при всей любви к Анне Герман) произведение советского квазифольклора. «Украдкой мама плакала от радости за нас»? Это все псевдофольклор. И особая роль советских поэтов и композиторов-песенников заключалась именно в том, что они пытались за народ рассказать, как им хорошо живется и какая у них любовь чистая к Родине и к законному супругу.

А настоящую-то песню, конечно, в это время писали авторы, такие как Высоцкий, Матвеева, Ким, Галич и в первую очередь Окуджава, самый фольклорный из русских поэтов. Понимаете, эта квазифольклорность была причиной особенного внимания. И конечно, этот лирический советский мелодизм. Вот это то, что Шостакович любил передразнивать, носясь иногда, как было после смерти Сталина, носясь по комнате, с присвистом крича: «Асса! — и повторяя: — Должна быть музыка изящной! Должна быть музыка прекрасной!» Такая вечная сталинская любовь к мелодизму простодушному.

«Недавно я начал изучать понятие «постмодерн», познакомился с проблемой субъективности. Может быть, неправильно понял, но это о том, что индивидуальность практически полностью определяется историей и опытом. То есть я — это моя история и мой опыт. Может ли человек изменить себя в лучшую сторону, если сядет за стол, возьмет бумагу и перепишет свою историю в деталях, модифицировав ряд событий прошлого?»

Антон, я совершенно не убежден, что непосредственно из постмодернизма вытекает такой взгляд на вещи, что «вот я — это моя субъективная история». Постмодернизм — с моей точки зрения, это модернизм, брошенный в массы, модернизм, опустившийся до трэша, до коммерческой литературы и коммерческого кино. Ну, классический пример: модернизм — это «И корабль плывет…» Феллини, а постмодернизм — это «Титаник» Кэмерона, то есть все то же самое средствами массовой культуры.

Проблема субъективности тут, имхо, совершенно ни при чем. Но в одном вы, безусловно, правы: то, что человек может переписать себя — это совершенно очевидно. Я вам больше скажу: человек не может изменить свою карму, свое предназначение, программа не может себя перепрограммировать (о чем лемовская «Маска», на мой взгляд). То есть вы не можете измениться, но вы можете изменить свое представление о себе.

В этом смысле самой модной профессией в какое-то время стала профессия психолога, потому что она позволяет вам не менять реальность, а менять ваше представление о реальности. Это очень скучно, как мне кажется, но для кого-то целебно. Ну, кто-то считает это единственно допустимой терапией, потому что, ну правда, менять себя по-настоящему — это и болезненно, и травматично, да и просто это сложно, это не всякому по силам. Я вообще не верю, что человек может себя изменить. Но переписать свое прошлое, переменить свои представления — да, это запросто. И кстати говоря, многие писатели, на мой взгляд, так и поступили.

Вот я сейчас, готовясь к лекции про Руссо, все время перечитывал «Исповедь». И мне показалось, что вот есть две главных «Исповеди», которые задали формат исповедания, формат исповедального романа в литературе. Я думаю, что первым автором в прустовской традиции был, конечно, Блаженный Августин. И тут есть две задачи. Одна задача — выписать себя, выговорить себя, сказать о себе всю правду, рассмотреть свой опыт детально. Это задача Блаженного Августина. А есть задача — переписать себя, выдумать себя. Это Руссо, который действительно был, наверное, лучшим имиджмейкером европейской литературы, потому что… Ну, понимаете, при всей моей любви к «Исповеди» (это совершенно гениальный роман воспитания, и конечно, это роман), но я отчетливо совершенно там вижу, где он переписывает себя, где он выдумывает себя.