Обеспокоенно справившись о других симптомах, я постепенно подошел к главному вопросу: невзначай осведомился, как ухаживают за больным, нет ли среди тех, кто его навещает, такой-то молодой женщины. Слова медсестры меня ошеломили. Сцепив пальцы, она мечтательно произнесла:

«Несмотря ни на что, этому пациенту очень повезло. Смотрю на него и завидую».

«Завидуете? Чему?»

«Его красавица-невеста, Рэйко, примчалась из Токио – жаль, что их, бедняжек, разлучили обстоятельства. Она уже десять дней ухаживает за ним, не отходит от его постели. Я повидала разных больных, но даже не все жены так преданно ухаживают за мужьями. По ночам она просто дремлет в кресле у его койки, а в остальное время, не жалея себя, прекрасно о нем заботится. Прямо слезы на глаза наворачиваются. Мы, медсестры, постепенно с ней сдружились, иногда говорим ей: „Будете так тратить силы – подорвете здоровье“. Рэйко благодарит с грустной улыбкой, и в эти мгновения она так прекрасна. Я раньше никогда не видела таких красавиц. Она прямо как Дева Мария… За эти десять дней совсем исхудала, смотреть грустно. Больной безнадежный, ухаживать за ним – дело неблагодарное, а ведь это человек, которого она любит больше всего на свете… Уж так жалко ее! Мы все ее полюбили, всячески подбадриваем. Но тут что ни скажи, больной не поправится – разве что случится чудо… Иногда Рэйко выходит в коридор, глубоко задумавшись, стоит у окна – плакать охота от одного взгляда. Я как-то раз подошла к ней сзади и в шутку напугала: „Бу!“ Она обернулась ко мне и улыбнулась, но в ее глазах стояли слезы. „Послушайте, – сказала я, – ужасно так говорить, но живые важнее умирающих. Вы должны поберечь себя“. – „Да, спасибо“, – ответила она, и с тех пор мы подружились… Она так преданно заботится об умирающем женихе, а когда другие приходят, торопит их, чтоб ушли поскорее, даже если это родственники. Родители пациента какие-то холодные, нас с коллегами возмущает, что они пользуются Рэйко, всё взвалили на нее».

Господин Сиоми, вообразите мое изумление, когда я все это услышал. Я ничего не понимал. Я решил убедиться лично и упросил медсестру на секунду пустить меня в палату. Дверь с табличкой «Посетителям вход воспрещен» была чуть приоткрыта, и я заглянул внутрь.

В полутемной комнате с задернутыми шторами я увидел запрокинутое на подушке желтое лицо; широко открытые глаза больного неподвижно смотрели в потолок. Худое лицо, высохшее, странно сосредоточенное – ничего от любителя развлечений, каким я представлял себе троюродного брата Рэйко по ее рассказам. Рэйко, судя по всему, очень устала. Она сидела на стульчике у постели и дремала, уткнувшись в пуховое одеяло. Ее лица я не видел, но волосы, линия плеч не оставляли сомнений – это Рэйко.

Я боролся с искушением броситься в палату, встряхнуть ее, разбудить. Ей определенно снился кошмар. Жертвенная преданность Рэйко умирающему была подобна лунатизму. Если только… Быть может, грезил тут я? Сцена была до того невероятная, что я и впрямь заподозрил, что мне все это снится.

Серый свет, проникавший сквозь бязевые занавески, землистое, с неподвижным взглядом лицо больного, волнистые волосы женщины, уткнувшейся в белое одеяло… Нарушить эту неподвижную, словно высеченную в камне картину – все равно что осквернить икону. Мне оставалось только робко отступить от двери.

– А что потом?

– Потом медсестра назначила мне еще одну встречу, и мы весь вечер ходили по сомнительным танцевальным залам и выпивали. Дальше этого не зашло. Господин Сиоми, что мне делать?

<p><strong>16</strong></p>

Письмо от Рэйко пришло через десять дней после нашего разговора, утром накануне Рождества.

Когда я взял в руки толстый конверт, вскрывать его было уже почти неинтересно. За множеством других дел моя увлеченность случаем Рэйко постепенно сошла на нет. Когда пришло это послание, интерес мой уже едва теплился.

Однако стоило мне прочесть первые строки, неожиданное содержание письма вновь пробудило мое любопытство.

Вот это письмо.