<p><strong>17</strong></p>

Письмо Рэйко вновь пробудило мой угасший было интерес – чары этой пациентки вновь завладели мной.

Больше всего меня раздражало, что она услышала влекущую ее «музыку» без всякой связи со мной, в обстоятельствах, которых я даже не предвидел. Чтобы понять, что я пережил, вообразите чувства врача, который самоотверженно лечил пациента и вдруг узнал, что тот выздоровел, но не благодаря прописанным лекарствам, а после отвара из собранных на обочине одуванчиков.

Гордость мою немного утешало то, что интуитивно я заранее спланировал пролить свет на роль троюродного брата Рэйко, которого на сеансах она называла «ненавистным женихом», «человеком, насильно лишившим ее невинности», но то была лишь туманная идея, не более. Вдобавок мне и в голову не могло прийти, что он смертельно болен, и уж точно я не предполагал, что в подобной ситуации Рэйко вдруг услышит «музыку». Другими словами, сочтя, что победа уже в моих руках, я потерпел полное поражение.

Разумеется, рассуждения мои были логичны при условии, что Рэйко писала правду, – если все это выдумки, картина складывалась бы совершенно иная. Сколько раз эта девушка мучила меня своей ложью! Но поскольку я не мог проверить, что она – и только она – действительно испытала то самое чувство в больничной палате далекого Кофу, пока мне оставалось лишь допустить, что она говорит правду. Впрочем, независимо от того, правда это или ложь, Рэйко взяла на себя труд написать мне и сообщить, что наконец-то услышала «музыку». И этот факт, эта психическая реальность были неоспоримы.

Разумеется, психоанализ – это процесс, направленный на достижение истины, но в ходе его аналитику иногда приходится в равной степени использовать как правду, так и ложь. Случается, что закоренелый лжец сам не способен понять, правдив он или лжет.

И однако, я должен признать, что не мог избавиться от досады. Мой объект лечения – психика и разум пациентов, но тело Рэйко никогда не казалось мне ближе, чем через присланное издалека письмо. Жалуясь, что не получает удовольствия от секса, она, при всей своей красоте, оставалась для меня лишь комком нервов. Но, воображая, как она сжимает желтые иссохшие пальцы умирающего, как она радостно сияет, точно молодое деревце после дождя, я буквально ощущал ее физическое присутствие. Как психоаналитик, я имею дело с явлениями невидимыми и неосязаемыми, но это не отменяет жажды получить неопровержимые, зримые доказательства успеха. Я мечтал о следующем сеансе – мечтал своими глазами увидеть, как в Рэйко возродится источник жизни, – и эти мечты питались, правду сказать, не только профессиональным интересом.

Я не одинок в своих переживаниях: устав от мира разума, существование которого не можем доказать никаким осязаемым способом, мы жаждем доказательств его реальности через тело. Я уверен, с подобными сомнениями сталкиваются большинство психоаналитиков. Возможно, нас искушает дьявол. Что касается меня, то я неосознанно сочувствовал Эгами Рюити, ведь он одержимо стремился получить от тела Рэйко столь же неопровержимое доказательство.

Так или иначе, я отчасти легкомысленно сказал себе: «Даже если она вылечится, это ненадолго. Дело кончится рецидивом, и она снова как снег свалится мне на голову».

Мы с Акэми не жили под одной крышей, но долгие годы вели почти супружескую жизнь, и она сразу поняла, о чем я думаю. Идеальной медсестрой ее не назовешь, но лично для меня она была лучшим психоаналитиком.

Как и следовало ожидать, она не сказала прямо: «Опять ты думаешь об этой девушке!» – но каждым взглядом и жестом давала понять, что знает. И я чувствовал в ней смесь страха и жалости ко мне.

Акэми настояла, чтобы я показал ей письмо Рэйко, а у меня не было причин его скрывать, так что я дал ей прочесть. Должен сказать, дело того стоило – письмо явно ее обескуражило. С ее губ готовы были сорваться слова: «Она опять врет!» – но Акэми их проглотила. Подозревать Рэйко во лжи означало признать ее холодную, утонченную фригидность. Поэтому Акэми решила, что лучше счесть письмо правдивым, и сказала:

– И это все? Какие глупости. В конце концов, она обычная женщина.

– Что значит «обычная женщина»? Ситуация-то необычная, – невольно парировал я, зная, что это вызовет бурную дискуссию.

– Ха, интересная мысль. Пациентка пришла к нам лечиться от фригидности, верно? Будет ее фригидность излечена здесь, или где-нибудь на Гиндзе, или в постели дешевой гостиницы, или на поле боя под градом пуль – вряд ли это нас касается. Даже в самых необычных ситуациях обычная женщина остается обычной женщиной. Тебе незачем больше оказывать этой пациентке особое внимание.