Чисто женская логика, бессвязная и нелепая, но в такие минуты женщина считает, что для атаки все средства хороши. Когда у меня необдуманно вырвалось: «Что значит „обычная женщина“? Ситуация-то необычная», Акэми тут же заняла оборонительную позицию. Она сочла мое возражение не протестом ученого, а субъективной реакцией, попыткой спасти мой образ Рэйко, который тщилась разрушить она. Ее ответ был столь же субъективен, и его главной целью было найти слова, которые ударили бы прямо по моим слабым местам. Когда женщина интуитивно переходит в наступление, мужская логика с ее мгновенными озарениями практически бесполезна.

– Хорошо, хорошо, я понял.

– Понял он. Трусишь, убегаешь от ответа. А кто всегда говорит, что аналитик должен оставаться объективным и беспристрастным? Если ты не уверен, что можешь быть беспристрастным, не стоило брать такого пациента. Я ведь с самого начала говорила, что не надо.

После этих слов я вдруг спросил себя, не уволить ли мою давнюю сотрудницу. Такая мысль пришла мне в голову впервые: прежде в глубине души я был непередаваемо благодарен этой женщине, которая с таким пониманием поддерживала меня в моей одинокой жизни.

Однако вышло так, что после некоторого периода воздержания мы с Акэми провели эту ночь в нашей обычной гостинице. Как только мы вошли и нас проводили в номер, Акэми начала играть в образцовую жену. Больше не беспокоясь о посторонних взглядах, она всячески заботилась обо мне: повесила на плечики мой пиджак, подала зажженную спичку, едва я поднес сигарету к губам, даже проследила, чтобы вода в ванне была нужной температуры, – в общем, превратилась в образцовую домохозяйку. Есть немало примеров, когда женщина, которая идеально вживается в образ в подобных ситуациях, становится откровенной лентяйкой при обустройстве настоящего семейного дома.

Признаюсь, мне очень нравилось, что наедине со мной в отеле Акэми полностью менялась, каждый раз старалась вести себя по-новому, необычно, разнообразно, чтобы понравиться самцу во мне. Но также ей, видимо, требовалось удовлетворять свое желание играть в маленькую образцовую жену. Однако идея выйти замуж по-настоящему ее, как и меня, не привлекала.

Наши отношения, основанные на взаимном потворстве, продолжались уже довольно давно. В тот вечер с первых же ласк сердце Акэми билось все сильнее, дыхание, словно простейший механизм, порой прерывалось, и эти реакции, несмотря на наш недавний спор, скорее трогали меня, чем раздражали.

Акэми звала меня по имени, снова и снова спрашивала: «Ты меня любишь?» Тело ее становилось все горячее, к движениям добавились спазматические рывки, и я, как всегда, поразился тому, насколько истерия во многих своих симптомах повторяет сексуальное возбуждение. Поэтому ее, пожалуй, можно определить как мстительное стремление максимально точно воспроизвести физические условия нормального возбуждения, но не через удовольствие, а посредством «неудовлетворенности». Надо сказать, мужчине всегда льстит – даже с женщиной, к которой он отчасти потерял интерес, – когда на пике наслаждения улыбка на ее лице сменяется почти торжественным выражением. Но той ночью в гостинице, внимательно разглядывая блаженное лицо Акэми, я вдруг обнаружил в ее чертах неуловимое сходство с Рэйко.

Я никогда не видел лица Рэйко в экстазе и мог представлять его как угодно – но почему-то спроецировал на лицо Акэми!

Размышляя об этом позже, я встревожился. Что это было – мои фантазии? Или подсознательное Акэми приняло форму Рэйко посреди оргазма? Не стоило слишком упирать на сходство сексуального возбуждения и нервного расстройства, но как появление стигматов на руках и ногах некоторых пациентов, страдающих религиозной истерией, можно объяснить образованием воспаленных волдырей или кровоизлиянием в капиллярах, так и Акэми могла бессознательно спроецировать мне лицо Рэйко.

То было лицо небесной чистоты, подобное лицу святой Терезы: волосы в ореоле света, глаза полузакрыты, голова запрокинута, великолепные губы полуоткрыты, крылья красивого носа трепещут… Ее черты балансировали между удовольствием и болью, а рука сжимала истощенную, желтую и неподвижную руку умирающего человека.

Не было никаких сомнений: в этой сцене Рэйко стала святой. Она преодолела ложь и правду повседневности, мелкие неурядицы и разлад с любимым мужчиной. И в этой небесной стране, где плавают сияющие облака, она поистине слышала «музыку».

<p><strong>18</strong></p>

Троюродный брат Рэйко вскоре умер; на похоронах она была убита горем.

В безутешной своей скорби она неизбежно осознала: ни родители, ни другие родственники, естественно, понять ее горя не могут.

Формальные утешения. Неуместно сочувственные взгляды. Перед лицом всего этого Рэйко горевала еще сильнее; она не находила себе места.