Читаем Майские страсти полностью

– Я тебя не понимаю,– Клинкин равнодушно закурил вторую сигарету и с наслаждением затянулся.

– Ты меня только в одном не понимаешь… Ну да Бог с ним с этим… одним,– наркоман подкатил глаза, нагоняя на себя удовольствие.

– Слушай, ты меня заинтересовал,– Дмитрий чему-то томно улыбнулся.

– Ещё бы. Ведь мне до тебя далеко. Ложечки с иголочками не дошли до тебя… А ты дошёл до края… Ты классно кайфуешь… потому что ты видишь впереди смерть. Как это щекотливо… В том смысле, что щекочет эмоциями. Получаешь наслаждение, стоя у пропасти… Ловить его всеми руками души… Это круто. Это единственное удовольствие. Только так можно видеть жизнь. А когда и это не бодрит, то одно спасение – грязь. И вот она может подтолкнуть к пропасти и хоть на время спасти жизнь. Жизнь такую можно видеть, только видя смерть. Получить удовольствие можно только у пропасти, на самом краю. Поэтому нарочно там и находиться хочется.

– Пошляк…

– Ха-Ха. Ты же знаешь, что я не про себя говорил. Я твою историю тебе же самому рассказал.

– Молодец,– Клинкин безразлично, надменно бросил окурок на пол и потушил его ногой. Он начал третью сигарету.

– Не можешь остановиться,– протянул наркоман.

Дмитрий молчал, выдыхая из груди дым, как будто яд сердца.

– Можешь отойти назад, но нельзя при этом не отвернуться… от того, что впереди,– исхудавшее лицо наркомана очень чётко изображало его исхудавшую душу. Клинкин это понял. Его собеседник заулыбался.

Дмитрий продолжал курить.

– Не останавливайся, не останавливайся… А тогда-то ты остановился.

– Когда?

– Как «когда»?

– Говори!– Клинкин закричал.

– На мосту, на мосту.

– То есть?

– А вот смотри. А если бы ты тогда с этой девчонкой улыбался, как я сейчас с тобой?.. Если бы ты ей в лицо мило улыбался, а за спиной её друзьям говорил то, что ей сказал. А? Каково? Каково я придумал?

– Неплохо придумано.

– Потому ты этого и не сделал, что это был бы последний шаг. Ты бы в этот же вечер с этого же моста в воду бы кинулся…

– Остроумно… Дальше.

– Дальше самое интересное… Вот именно стоя перед ней и смеясь ей в лицо ты был на самом краю, но так и не сделал этот шаг… который и не мог сделать… который вообще был нереален!

– Как наш с тобой разговор?

– Остроумно.

– Он ведь нереален?

– Ну это мне виднее, чем тебе…– наркоман растягивал слова, явно получая от происходящего удовольствие.

Дмитрий повернулся к двери. В комнату тихо вошёл юноша. Он казался растерянным, не знал, куда присесть и к кому обратится. Юноша что-то пробормотал и быстро, словно старясь, чтобы его не заметили, сел на стул у окна.

Человек в кресле, одетый в чёрный классический костюм, в белую рубашку с белым галстуком, до этого ни разу не шелохнувшийся, чуть приподнялся, и Дмитрий упал на колени перед догадкой страха, его терзавшим и раздражавшим: Клинкин смог, наконец, разглядеть его лицо. Это было его лицо, то самое лицо, которое он видел в зеркале.

Юноша, казалось, сначала испугался этого лица, потом Дмитрия, потом наркомана, а потом всех их вместе, как будто они одновременно к нему приближались.

Человек в кресле усмехнулся и вновь откинулся на спинку.

Юноша с застенчивой медлительностью осмотрел себя и поудобней уселся на стуле. Рваные джинсы, новые белые кроссовки, футболка в обтяжку выдавали его страстное влечение к моде. Самому ему можно было дать не более семнадцати лет. Лицо, словно фарфоровое, светилось молодостью и красотой.

– Чего нарядился-то?– спросил его Дмитрий, как давнего знакомого.

– А тебе, что, не нравится? Я, кстати, твоего мнения не спрашивал…

– А я тебе отвечу, что нет.

– Это почему же?– юноша презрительно посмотрел на Дмитрия, изучая его одежду.

– Я смеюсь над тобой… Я моднее тебя.

– Да что ты? Потому что ты…

– Потому что я – подлец. Не расстраивайся. Всё равно меня никто не переплюнет

– Я модней одет. Значит, я моднее.

– Ах, друг мой… Я тоже так думал… Сейчас я тебя моднее.

– Только лишь от того, что подлец?

– Именно…

– А разврат это тоже мода?

– Своего рода…

– И ты, конечно, знаешь, что это…

– Извини, что перебью, но это самая-самая мода… Но только меня она лишь по головке погладила.– Дмитрий чувствовал, как кровь горячела в жилах, ему становилось жарко; он возбуждался до самого низкого презрения к себе,– презрения от собственного неравнодушия.– Как я от неё шарахался! Как я уходил от этого разврата!.. Я всё сильней, всё сильней в него уходил, чтобы уйти от него навсегда. Я всё делал, чтобы он мне надоел так, чтобы меня затошнило и мне бы захотелось уйти… Но он не надоедал, а меня не тошнило…

– В этом величайшая идея донжуанства.

– Самая великая идея не в этом. Самая великая идея в том, чтобы не думать,– Дмитрий в изнемождении опустил голову. Он чувствовал, как уставал отчаянно и беспомощно.

– Спать хочешь?– с улыбкой победителя спросил его юноша.

– Ага…– Клинкин ухмыльнулся, показывая, что не хотел никого ни в чём переубеждать.– Но не с вами. А с вами не захочется никогда. А есть, кстати, те, с кем этого хочется всегда.

– Да, да… Есть такие девушки…