Читаем Майские страсти полностью

Дмитрий, не останавливаясь, обернулся. На стекле воздуха рисовались красные узоры, и он понял, что ему начинало казаться неисправимая чёткость линий и задумки того, кто это делал.

– Мы…

Клинкин закрыл уши, но вновь услышал это слово. Теперь он бежал, что было сил. Весна ледяной струей просачивалась в горевшую грудь.

– Тут…

Дмитрий вскрикнул так, что в ушах зашумело ещё властнее.

– Надо… убить…

Если бы Клинкин обернулся теперь то, ему казалось, рука страха мгновенно его задушило бы прежде, чем он успел бы разглядеть лицо такого страха.

– Надо…– шептало сзади.

Дмитрий понёсся ещё быстрее, и чем быстрее он бежал, тем громче слышался голос.

– Себя же, себя же…

Он добежал до двери подъезда, вытащил из кармана ключи, но они выпали из дрожавших рук.

Клинкин стонал и задыхался. Он подобрал с земли ключи, но никак не мог разглядеть кодовый замок.

Дмитрий наугад тыкал нужным ключом.

– Себя же…

Клинкин зажмурил глаза, продолжая умолять замок, чтобы он открылся.

Дверь отворилась. Через полминуты Дмитрий был у себя в квартире. Он жил один, но было как-то полегче находиться дома, чем на улице. Он, не раздеваясь, вбежал в спальню, и упал на кровать, с головой накрывшись одеялом.

Волнение отпустило, и он рухнул в забвение.

Бывает такая лихорадка души (самая сильная и зловещая), когда она попеременно то усиливает свою власть, то ослабевает. Человек падает в сон, поочерёдно то веря, то не веря в то, что он спит. Временами появляется сознание того, что это – явь. Это сознание подстёгивает мыслить здраво и нещадно Тогда человек ведёт себя так, как он вёл бы себя наяву. А временами кажется, что это сновидение, и тогда он может выкинуть такое, что, бодрствуя, никогда бы не выкинул, считая это позёрством, школьничеством, хулиганством.

Изменение сознания происходят на протяжении всего периода забвения.

Теперь о Клинкине.

Его случай был подпорчен оттенком особого эгоизма или, лучше сказать, особой, бредовой самоуверенности. С самого начала своей лихорадки Дмитрий имел твёрдое убеждение в том, что это всего лишь самый обыкновенный сон. Ему иногда даже думалось, что это убеждение являлось доказательством отсутствия сна или неполноценности оного. Могло ли быть такое убеждение обоснованным и абсолютно верным, есть возможность увидеть далее.

Дмитрий стоял посреди ванной комнаты и смотрел в зеркало. Лицо его выглядело чересчур бледным, под глазами чернели круги бессонницы. Из его спальни доносился робкий шорох, как будто сам себя боявшийся или, быть может, желавший затаиться.

Клинкин брезгливо выдохнул, пошёл к чуть приотворённой двери спальни, пытаясь прислушаться к странным звукам.

Войдя в спальню, он сел на стул, стоявший справа от двери, достал из кармана сигарету, спички и закурил.

Лампа был потушена, но комнату освящал яркий, синевато-металлический свет луны так, что Клинкин мог разглядеть, как неподалёку от него находились два человека.

Слева кто-то откинулся на спинку кресла, а справа в углу некто в рваном свитере и рваных штанах лежал на полу и ворочался, что-то вертел в руках; от него и исходил шорох.

Луна поднималась всё выше, становилось светлее. Она, словно любопытствуя, заглядывала в комнату, и её взор ненароком освещал спальню Клинкина.

Лежавший в углу пыхтел, ворочаясь, пока не принял удобное положение. Его руки тряслись, видимо, от слабости. Он чиркнул спичкой и поднёс её к маленькой столовой ложечке. Огонь снизу лобызал металл, человек явно получал удовольствие, глядя на своё творение.

– Наркоман я, наркоман… Чего уставился?– прохрипел он.

Вокруг него собралась тьма, как будто боявшаяся огонька спички и не подступавшая к наркоману. Дмитрий разглядел, что лицо и свитер этого человека были до безобразия пыльными. Улыбка на лице наркомана разгоралась с каждым мгновением. В углу было тоже пыльно.

Огонёк погас. Наркоман поднял с пола шприц, наполнил его жидкостью из ложечки и запустил зелье в вену.

– Разве тебе это незнакомо?:– спросил он, укладывая на пол голову и сладострастно вдыхая загустевший от напряжения воздух.

– Что именно?– Дмитрий уже почти до конца выкурил сигарету.

– Кайф… Кому, как не тебе, про кайф говорить. Особенно со мной. Иголочка, ложечка, огонёчек, кайф. Это наркомания или воровство? Ха-ха… И то, и другое. Наркоман становится вором. Как это… кайфово воровать чужие чувства, пускать по своей душе, как героин по вене. А потом ломка. И если не своруешь, то, милый мой человек, умрёшь, сдохнешь под забором. Ты когда-0нибудь видел, как умирают от любви, или от страсти? Когда их становится уж очень много… То обязательно умрёшь… Ох, вредно для организма, когда много героина… А сердце-то не выдерживает… героина любви… Оно умирает и тогда, когда её нет, когда она была только что, но ушла… И если по-быстрому не найдёшь, у кого можно украсть чувство, кем бы можно было питаться, то… Тут и опасность своеобразная. Наркоманская.

– Ни разу не кололся.

– Правда?– наркоман размашисто расхохотался и долго не мог остановиться. – Я… я знаю. Но и ты ведь знаешь, что такое… кайф.