Читаем Люди полностью

Фото братьев Альберт Сулейманович не хранил, а вот фото с женой у него имелось, оно висело на стене прямо под его портретом. Как и все чурки (конечно, не только они, но они в особенности), Рафик Альбертович испытывал пассивно-гомосексуальную привязанность к отцу, поэтому, несмотря на образованность, чрезвычайно высоко того ценил, всегда выделял, например, тем, что повесил его фото выше других, во всём слушался и испытывал иррациональную веру в его правоту и всеведение, лежащую в основе веры в бога. И, наоборот, собственную мать Рафик Альбертович хоть и любил, но ни во что не ставил, будучи, впрочем, в данном отношении совершенно к ней справедлив. На чёрно-белом изображении с лёгкой желтизной Альберт Сулейманович и Гульнара Матясовна сидели рядом, он – чуть постаревший, улыбавшийся во весь рот, обнажив кривые зубы, уже с усами, но поредевшей шевелюрой, в мешковатом костюме и несуразно большом галстуке, она – миловидная женщина, по причине чего и была избрана столь завидным женихом, в праздничной национальной одежде, калфаке с монетками на лбу и грустным выражением лица. Оба смотрели прямо в камеру, их фотографировали в день свадьбы. Сказать нечто определённое о Гульнаре Матясовне сложно, она происходила из дремучей деревенской семьи, до 15 лет являлась абсолютно безграмотной, при большевиках закончила 4 класса, ни разу не продемонстрировав ни малейшего проблеска ума, по-русски разговаривала плохо, после школы напрочь всё забыла, умела только кое-как расписываться, и вернулась к привычным для себя с детства занятиями: помощи матери по дому и суетливому ожиданию замужества. За Альберта Сулеймановича выходить не хотела, однако отец приказал, а как можно было его ослушаться, она не представляла, поэтому никогда никого не любила, лишь смирялась и покорялась, причём не с тяжестью в сердце или затаённой обидой, а с чувством, будто это и есть единственно верный порядок вещей, и что значит противиться мужской воле, лежало за гранью понимания данной женщины. Она прожила жизнь, исполняя привычные обязанности по уходу за домом и хозяйством, воспитанию единственного ребёнка и обслуживанию мужа и его сестры. Никакие события, идущие далее отеления коровы, вторжения козы в огород, падежа домашней птицы Гульнару Матясовну не трогали, её даже не интересовало происходящее в соседнем селе, главным являлось то, что в нём можно чего-нибудь купить, например, хлеба, а не делать самой. Счёта деньгам она тоже не знала, благо, что по сельским меркам их семья являлась зажиточной, у них имелся радиоприёмник, а впоследствии и телевизор, к которым лично она не испытывала ни малейшего интереса, и после смерти мужа лишь время от времени вытирала с них пыль, накрывая кинескоп неизменной тряпочкой.

Отец Рафика Альбертовича умер весьма рано, предположительно в 67 лет отроду (тот сам не знал точной даты своего рождения), он ни разу не побывал у сына, уехавшего учиться в Москву, но всё время собирался, будто чего-то опасаясь в предстоящей поездке, скорее всего, лишиться иллюзии собственной значимости, которую мог сохранить только на той обочине мира, на которой проживал. Гульнара же Матясовна прожила до 93 лет, несмотря на позднюю женитьбу сына она успела увидеть внука и будто в насмешку над покойным супругом, будучи уже глубокой старухой, побывала в столице, которая произвела на неё исключительно негативное впечатление. Останавливалась она именно в этой самой квартире. Овдовев, таким образом, довольно-таки нестарой женщиной, Гульнара Матясовна успела отклонить несколько предложений о замужестве, сделанных из-за её богатого хозяйства, отклонить именно потому, что теперь женщина не должна была за кого-то выходить, а как таковое оно ей оказалось совсем ни к чему. Более того, со смертью мужа Гульнара Матясовна почувствовала, что у неё стало меньше повседневных обязанностей, от чего ощутила несказанное облегчение. Сие красноречиво говорит о том, насколько он был ей безразличен. Гнать его сестру из дома она не стала, но роли их поменялись естественным образом будто по взаимному согласию. Так она и закончила свою жизнь в монотонных заботах придатком примитивных обязанностей.