Читаем Люди полностью

Его комната располагалась справа. В ней доминировали пыльный ковёр на стене и запах нестираных носков, царивший во всей квартире, но здесь особенно усиливавшийся благодаря частому присутствию хозяина. Рафаэль Рафикович старался как можно меньше времени проводить в квартире, и она отвечала ему тем же, выглядя как угодно, но только не домом обеспеченного человека. Так и раскручивалась спираль взаимного небрежения, хозяин не любил своего жилища, оно ветшало, он брезговал им ещё больше. Дошло до того, что Рафаэль Рафикович безо всяких причин задерживался на работе, подвергая себя ненужному риску пешей прогулки до станции метро на окраине ночной Москвы, лишь бы не видеть этих обшарпанных стен, капающих кранов, липких полов и пыльных ковров. Но и идти ему больше было некуда. А ведь до смерти матери он очень любил проводить время дома, нехотя шёл на службу и с удовольствием с неё сбегал, когда возможно, родители оформили его комнату с особой приязнью, так, чтобы у их мальчика имелось всё. Вскоре после смерти Раисы Самуиловны Рафаэль Рафикович по инерции докупил себе большой телевизор, тогда у него на короткое время возникло желание что-то изменить в своей жизни, исчезнувшее, правда, быстрее, чем он успел распаковать и настроить покупку. Его мать всю жизнь была болезненно бережливой женщиной, а в старости и вовсе стала мелочиться, даже мусорные пакеты используя по несколько раз. Телевизор так и стоял с наклейками, закрывавшими угол экрана, но программы показывал все, и Рафаэль Рафикович садился напротив него на раскладной скрипучий диван грязно-красного цвета, на котором спал все свои юные и зрелые годы и который не складывался уже несколько десятилетий, оставаясь в разложенном виде, придвигал деревянный журнальный столик на расшатанных ножках, ставил на него поднос с ужином или завтраком, жирными руками брал пульт и начинал переключать каналы, поглощая пищу и смотря исключительно перед собой, лишь бы не видеть убожества вокруг. Помимо висящего на стене, на полу лежал ещё один ковёр, чью поблекшую с годами фиолетово-зелёную поверхность покрывал толстый слой грязи (Рафаэль Рафикович не дружил с пылесосом), по краям виднелся кое-где вздувшийся от сильной влажности паркет, лак которого всюду был покрыт тонкими чёрным трещинками. Телевизор стоял на письменном столе, давно не использовавшимся по назначению, возле окна, прятавшегося за посеревшей тюлевой занавеской, стоял платяной шкаф, из которого шёл затхлый запах старой одежды. Обои нежно-оранжевого цвета местами отклеились, а потолок пресекали две параллельные трещины, из которых мало-помалу сыпалась штукатурка, они обозначали границы бетонных плит, и одна косая – там проходил провод от выключателя к плохонькой люстре на три лампочки, заключённые в прозрачные стеклянные плафоны, некогда призванные треугольными гранями имитировать хрусталь, сейчас же донельзя потускневшие и опалённые по краям.

Однако названные помещения для данной квартиры являлись второстепенными, главным же, оправдывавшим их жалкое существование и столь затянутое описание, была комната поначалу родителей, а впоследствии только матери Рафаэля Рафиковича, оставшаяся полностью нетронутой с её смерти. Довольствуясь лишь собственной, которая была и меньше, и темнее, и скромнее, он нечасто туда заходил, поэтому там сохранились следы опрятности, порядка и скромного достатка.

Комната родителей располагалась напротив комнаты сына, и в ней доминировал не красно-чёрный ковёр, а мебельный гарнитур, стоявший напротив входа и занимавший всю ширину и высоту стены. Он хранил почти всё ценное из нажитого этой семьёй: постельное бельё, одежду Раисы Самуиловны и Рафика Альбертовича, хрустальную, фарфоровую и фаянсовую посуду, несколько книг, собранных бессистемно и только потому, что они были популярны во времена супружеской пары, некогда здесь проживавшей, старый проигрыватель с пластинками и много чего ещё, не выброшенного в своё время. На самом деле, комната служила лишь придатком гарнитура, вся квартира – комнаты, а сам Рафаэль Рафикович – и того и другого и третьего. Вырожденец будто остался хранителем памяти о бывшей семье, которая никому неинтересна, которая вымрет вместе с ним, и мир от того нисколько не обеднеет, как не обеднел он от миллионов потерянных ничтожеств, случайным образом всплывших на поверхности истории.