Читаем Ходики полностью

Он что, слепой? убогий? У него что, выбора нет? Да в их департаменте бабы косяками ходят, сама видела, на любой вкус и кошелёк. А около нее он просто подзадержался из благородства. Ну, может, из любопытства – после моцареллы на творожок потянуло.

Итак, Надежда решительно не понимала, чем привлекла Алсуфьева. Их отношения казались ей временными и случайными. Этот воспитанный, симпатичный мужчина разбудил в ней дичайший комплекс: она вдруг на старости лет принялась стесняться и смущаться, краснеть и бледнеть, будто не прошла она огонь, и воду, и рыночные трубы.

Каждый раз, когда они прощались, Надя была уверена, что больше его не увидит. И это придавало всему, что начинало возникать между ними, какую-то особую пронзительность. С каждой встречей она всё больше привязывалась к нему. И это была опасная зависимость, потому что делала ее уязвимой и беззащитной.

…Надя тут неожиданно обнаружила, что стала часто реветь: услышит нежную мелодию, увидит трогательного ребенка – и готово дело! А когда Дмитрий брал ее за руку или просто внимательно смотрел на нее – тут уж по полной программе! Внутри, как в открытой бутылке шампанского, всё приходило в движение, начинало бурлить и пениться, так что щипало в глазах и горле, и надо было сдерживаться, чтобы не разреветься и не перепугать воспитанного кавалера, который, видимо, ни сном, ни духом.

Дмитрий вообще много чего в ней реанимировал, раз за разом стирая ненужные напластования и добираясь до Надежды, которую она сама уже, казалось, забыла.

В отличие от прежнего опыта с мужчинами, когда Надя либо слушала-помалкивала, либо молчала-ничего не понимала, – в этот раз всё было иначе. Видимо, от великого смущения она совершенно неожиданно для себя вывалила Алсуфьеву всю свою историю, причем в деталях, в которые посторонних обычно не посвящают. Разболталась. Наверное, сильно ослабла после болезни. А может, осложнение пошло… на мозги.

У нее, однако, сложилось ощущение, что Дмитрий всё понял и не осуждает, более того – на ее стороне. Сказал как-то пафосно, ну, типа того, что это история героической русской женщины, которая и спасла в итоге страну. В то время как мужики спивались, стрелялись, испоганивались, женщина тащила на себе их, их детей, а также всю парализованную Россию, рискуя изувечиться, не боясь запачкаться и опозориться.

– Надя, я восхищаюсь вами, – закончил он с чувством и поцеловал ей руку.

Надежда тут же смутилась, припомнив свой небезупречный маникюр и мозолистый указательный палец.

– Скажете тоже! – пробормотала она, пряча глаза.

– Может, перейдем на ты? – неожиданно предложил Дмитрий.

– Перейдем.

Не прошло и месяца, как они перестали выкать друг другу. Вот такие у них были ударные темпы!

Алсуфьев, похоже, никуда не торопился. Он по-старомодному за ней ухаживал: цветочки, шоколадки, кафешки (от ресторанов она категорически отказывалась), прогулки. Им было хорошо друг с другом. Во всяком случае, ей. Надежда вообще могла сутками не сводить с него глаз. Дмитрий не только замечательно говорил, но и как-то по-особому слушал. А потом делал выводы, которые обычному эпизоду придавали какой-то важный смысл, делали рядовой случай чуть ли не приметой времени.

Умный, сразу видно. Он постоянно поражал ее своим словарным запасом. Вот уж россыпь драгоценная! Говорит – заслушаешься. Не так мудрёно, как Тихий, тот-то просто порой бредил, а тут нет, чувствуется, что человек и с мозгами, и со словами дружит, не ищет их, не подбирает, они сами к нему на всех порах бегут. При этом не болтун. Ни слова лишнего. Охмурять её он, похоже, совсем не планирует. Это она с чего-то повелась…

Дмитрий в разговоре часто обзывал себя то чиновником, то бюрократом. При этом морщился, как от зубной боли. Видимо, были у него какие-то свои проблемы, но были они так глубоко запрятаны, что Алсуфьев в целом производил впечатление человека благополучного, спокойного и небитого.

А Надежда в поисках лучшей доли, в борьбе за существование многое подрастеряла и утратила, и только общаясь с Алсуфьевым, поняла, насколько много; как недоставало ей всё это время крепкого мужского тыла, как устала она терять и дёргаться, как стосковалась по нормальной семье.

Да что уж там – по любви она стосковалась. Тридцать семь лет – а ничего серьезного нет и не было. И взять негде. Городок остался только в памяти, а Москва, как известно, слезам не верит, ей твои душевные метания ни к чему, тут крутиться надо. Ей и таким, как она, – крутиться.

Алсуфьев жил как-то иначе. Крученым он не был. Хотя странно это. На такой должности – и не крученый.

…Дмитрий Николаевич Алсуфьев пошел по следам своей матери, заслуженного учителя-словесника, окончил самый девчачий факультет пединститута и в восемьдесят первом году пришел на работу в школу, преподавать русский и литературу. Ребята его обожали. Он проводил с ними всё своё время. Вместе писали сценарии, делали декорации, ставили спектакли, ходили в походы. Одним словом, это был замечательный учитель, на своем месте, и работа ему нравилось.