– А я осёл, Надя. В книжки смотрю, а людей не замечаю. Благодарю вас, Надюша. Неоценимую услугу вы мне оказываете. Увидимся через неделю. Я ваш должник.

– Да бросьте! Видно же, что книга вам нужна. А с деньгами всякое бывает. Отдадите через неделю.

Надя, вечером отчитываясь за товар, сама внесла недостающую сумму, а на следующий день отключилась, заболела. Вначале думала: отлежится в выходные и в понедельник выйдет на работу. Но грипп таких ударных темпов явно не планировал. И целую неделю Надя хворала с температурой и всем прочим, страшная и неприбранная. За неделю опухла от неумеренного питья, жара, сильного насморка и измотавшего ее вконец лающего кашля.

Вечером в субботу поскреблась к ней в дверь соседка Ложкина, как уже было сказано, абориген этой коммуналки, и оповестила, что к ней посетитель. Надежда никого не ждала.

– Путь войдет, если не боится… заразиться, – продудела Надя, поправляя примятые волосы, разлепляя глаза и исполняя ряд рефлекторных женских движений, призванных не слишком испугать возникшего мужчину, если уж его принесло в такой неурочный час.

– Не боюсь, – ответил приятный мужской голос, который она уже где-то слышала. – Лежите, лежите! Это тот самый Алсуфьев, я принес вам свой позорный должок.

– Зря беспокоились, Дмитрий Николаевич. Не к спеху грех.

– Запомнили, значит. И я запомнил. Не каждый день наблюдаешь аттракцион неслыханного благородства.

– Да ладно, зачем вы так?

– Давно хвораете?

– Целую неделю! – прошамкала в щёлочку шустрая Ложкина.

– Врач был? Лекарства есть?

Надежда кивнула.

– Понятно, ухода нет. Болезнь любит, чтобы с ней понянчились…

– Кто ж не любит! – вставила соседка.

Между тем Дмитрий Николаевич извлек из целлофанового пакета именно то, что Надя могла бы съесть: коробку киви, упаковку ярких мандаринок, какую-то незнакомую плитку шоколада и бутылку гранатового сока.

– А сейчас я сварю вам куриный бульон, после чего вы встанете и побежите на танцы.

Несмотря на Надины протесты, он отправился на их затрапезную кухню (провалиться со стыда!) готовить волшебное яство и меньше чем через час внес в комнату расточающую аромат миску с бульоном, в котором плавали наваристые звездочки в комплекте со свежими, не утратившими вкус овощами.

А Надя действительно была голодна. Старушка Ложкина изредка угощала ее своими кашками на воде, это чтобы с голоду не гикнуться, а старая еда из холодильника вообще не лезла в горло. Горло, оказывается, жаждало бульона. Куриного! От Алсуфьева!

– Всё, ешьте и выздоравливайте. Я завтра вас навещу, проверю. Пока! –  И Алсуфьев удалился, прежде чем Надежда успела оторваться от бульона.

– Какой импозантный мушшына! – похвалила Ложкина. – А ты ему понравилась, сразу видно.

– Ага! Очарован! – уточнила Надежда, разглядывая в зеркальце свою опухшую физиономию в обрамлении слипшихся волос. – Такой визит, уважаемая Валентина Григорьевна, – это начало и сразу же – конец всяческих отношений.

– Завтра проверим, – взволновалась старушка.

Часть 5. Сварить часы – это иногда нужно!

Одно дело – по дури забабахать хронометр в кипяток, и совсем другое – сделать это специально, в виде эксперимента. Хотя… какой уж тут эксперимент, результат как будто известен заранее. Но это только для тех несчастных, кто опирается на опыт как на твердыню. А для кого опыт – это рутина, искривляющая сознание и картину мира, всё не так очевидно. Как говорится, будьте готовы отпустить что-то, чем владеете, чтобы получить что-то, чего вы желаете.

Дмитрий Николаевич приходил каждый вечер, всю неделю. Проведывать. Кормил ее. Баловал сладостями, фруктами и вниманием. В конце концов поставил на ноги. Потом они стали ходить гулять.

Поначалу Надя всего и беспрестанно стеснялась: своей осунувшейся после гриппа физиономии; сто лет не ремонтированной коммуналки, где Дмитрий Николаевич смотрелся инородным телом и вполне годился для арии заморского гостя. Ей казалось, что на улице все на них смотрят, сравнивают и осуждают ее за то, что заняла не своё место. Мол, он, сразу видно, мужчина благородный, воспитанный, не знает, как от нее отделаться, а она – понаехала тут и рада стараться, повисла гирей.

И хотя внутреннее чувство подсказывало ей иное, но она это чувство заткнула раз и навсегда: не может она нравиться этому ухоженному чиновному москвичу, нечему там нравиться; немолодая, некрасивая, небогатая… Сплошные НЕ.