Читаем Ходики полностью

Те, кто слышал это не в первый раз, тихо расползались по вагону или салону автобуса. Оставшиеся сидели практически в гипнозе и слушали. Пилипчук был профессиональный краснобай, он был сам себе и тема, и вдохновение:

– Да нам с вами, дорогие мои женщины, цены нет. Вот считаем, – и он принимался загибать свои желтые прокуренные пальцы. – Это выгодно покупателям?

Женщины подтверждали: еще бы, практически задаром отдаем!

Пилипчук продолжал:

– А нам с вами? Выгодно или нет?

Ответы были разные, но Пилипчук выбирал нужный:

– Выгодно, а то стали бы мы с вами трястись в дороге, психовать на таможне, лучше бы дома сидели.

Потом он приосанивался. Голос его взлетал до горних вершин:

– А как это выгодно государству! Не дожидаясь зарплат и дотаций, не мечтая о манне небесной, половина населения в нашем лице кормит себя сама, да и одевает, между прочим, тоже! – при этом дает передышку нашей легкой и всякой прочей промышленности.

– Ура, товарищи! – не выдерживала медсестра Катюша и неслась за Соней, чтобы нейтрализовать этот извержение.

И так до тех пор, пока жена не заткнет этот фонтан чем-нибудь съедобным. Но и поглощая еду, Семен не сразу успокаивается. Он с набитым ртом всё толкует и толкует бедной Соне, что она есть главная заплата на теле обносившихся сограждан.

– Тю! А ты кто? Не заплата? – машет руками Соня.

– Я не. Я менеджер.

– Вот еще. Помолчи-ка лучше, менеджер несчастный, а то опять всех уморил.

– Разве ж я не прав? – кипятится Семен уже в сторону государства. – Пусть спасибо нам скажут. Когда б еще люди такой шикарной одеждой разжились?

– Скажут, обязательно скажут. Да много ли ты понимаешь в шикарной-то одежде? Всю жизнь в форме проходил!

То, что майор называл шикарной одеждой, его сподвижницы именовали скромнее – хорошим товаром. Хотя, конечно, и это было преувеличением.

Если честно, хорошей эта одежда не была. Не была она даже и нормальной. Если называть вещи своими именами, была она низкосортной, безвкусной, подчас бракованной. Но наши люди были до такой степени не избалованы, в смысле – разуты-раздеты, что импортная одежда от челноков на долгие годы стала для них и prêt-à-porter, и Haute couture, и moda-luxe, и всё на свете, были бы деньги. В советские годы ходила в народе частушка о недостатках государственного планирования, жертвами которого становились прежде всего женщины:

Наши спутник запустили

На Полярную звезду.

Лучше б лифчиков пошили

Да трусишек… и так далее.

А теперь, в девяностые, на рынках благодаря челнокам было всё: хлопчатобумажное бельё и крупной вязки шерстяные кардиганы; волосатые юбки всех цветов радуги и атласные халатики, как в зарубежных фильмах; теплые махровые пижамы и легкие нейлоновые блузки, блестящие в отдельных местах. И все эти сокровища можно было спокойно, не давясь в очередях, купить на рынке по нормальной цене. Да с ума сойти! А потому разбиралось абсолютно всё, что привозилось Надеждой и ее коллегами из не очень дальнего зарубежья. Так что прав был майор Пилипчук.

…Надя всегда много работала, но сейчас она попала в форменную карусель: товар–деньги–товар, автобус–поезд–электричка, Москва–Турция– Польша. И тяжеленные баулы. Всегда и везде. Порой она казалась себе груженой верблюдицей, днем и ночью бредущей через бесконечную пустыню, где расставлены палатки с тряпьём.

Надя себе теперь страшно не нравилась. Была уверена, что в этой круговерти, пробиваясь и надрываясь, она утратила то немногое, что у нее когда-то было, что постарела она и огрубела. Все ее подъемы и рывки, бессонные ночи и бесконечные дороги отразились на накачаенной, как у борца, фигуре и на неприлично загорелом, как у бомжа, лице, на котором все желающие могут прочитать: Я знаю, почем фунт рыночного лиха.

Но Надежда также знала, чего ради так пластается. Комнату в лефортовской коммуналке на две семьи она купила уже через два года своих рыночных мытарств. Так она стала не то что бы москвичкой, а скорее – выездной. Как-никак, а мир посмотрела. Выборочно, конечно, но всё равно – заграница. Попадала в разные ситуации, иногда неприятные, а порой и опасные, и всегда ее выручала мамина мудрость, ее любимые присказки: Бог не выдаст, свинья не съест; Боишься – не делай, а делаешь – не бойся; Из девок не выгонят.