Продала по дешевке Матрениной внучке Люде остатки своего нераспроданного тряпья и место на рынке. Ввела ее в курс дела. И через неделю, слегка пришибленная собственной решимостью и полной неопределенностью, уже лежала на верхней полке плацкартного вагона, который вез ее в какую-то новую жизнь.

Чувствовала она себя сошедшей с ума старухой, которая раскорёжила всё, до чего смогла дотянуться. Нашла кого слушать! Машку! Да она непотопляемая! У нее не нервы, а стальные тросы, да ей плюй в глаза – всё божья роса. А как ты сможешь, без своего угла, без друзей и соседей? Кому ты сдалася в той Москве? Ездила же в Лужники за товаром, видела. Ведь дурдом! Толкотня и пробки. Бандюганы по рынку ходят косяками. В открытую. И деньги, кругом деньги, будь они неладны! Все разговоры о деньгах.

Истощавшая от пережитых волнений, без сна и аппетита, смахивала она сейчас на сухой лист, занесенный пыльным ветром на сиротский лежак, трясущийся на стыках, как псих в припадке.

Позади была целая жизнь, вначале счастливая и складная, с любящими родителями, родным заводом, мечтами об учебе и ясным будущим; потом тяжелая и нелепая – с безработицей и безденежьем, неудачным замужеством и чувством тупика, глухого и опасного. Но дома она кое-как ко всему этому приладилась. Теперь надо будет выживать в чужом месте. Получится ли? И она решила: главное – надо хорошенько присмотреться, надо больше думать и помалкивать, чтобы не влететь с лихой Машкой в какую-нибудь уголовщину. Если что – работы в Москве хватит, я работы не боюсь. Устроюсь. Не пропаду.

Часть 4. Время и часы. Цена ожидания

Наверное, потому и вошла в историю эта байка про часы, что уж больно сильно Ньютон расстроился, обнаружив испорченный хронометр. Он же не знал, что люди будут мифологизировать именно это бытовое происшествие. С ним ведь подобное – на каждом шагу. А если бы знал? Не грустил бы? И вообще, какую цену мы согласны платить, чтобы результат хоть как-нибудь соответствовал нашим ожиданиям?

Три долгих года, до весны девяносто шестого, Надя в Москве челночила. Это был тяжелый, но интересный, а поначалу и очень выгодный бизнес. Они с Машкой попали в компанию не к барыгам, а к очень приличным людям, с которыми вместе ездили за товаром, вместе торговали.

У них образовалась своя группка из десяти человек, соседей по Лужникам, среди которых были две подружки, Татьяна Михайловна и Елизавета Ивановна, учительницы музыки из Тулы; медсестра Катюша из Воронежа, трое бывших заводчанок из Подмосковья и майор Пилипчук с женой Соней из Харькова. О майоре надо сказать отдельно.

Раньше Семен Пилипчук преподавал тактику на Высших офицерских курсах, и всё у него шло хорошо. Но вот грянула перестройка, потом Советский Союз распался, а потом его вместе с его тактикой совершенно бестактно выкинули в запас, на пенсию. Он говорил: «Я не Горбачёв, так быстро перестраиваться не могу!» За неимением другой аудитории Пилипчук просвещал теперь темноту торговую, используя для этого каждую свободную минуту. Он был патологически выступливый, так что Соне постоянно приходилось ему напоминать: «Ты не на трибуне, Сеня!»

Но присутствие говорливого майора женщин не напрягало, а наоборот, очень даже цементировало коллективчик. Не зная языков, с калькулятором, как с автоматом наперевес, отважно устремлялся майор Пилипчук на переговоры с турецкими, польскими и прочими партнерами, как в тыл к врагу. И добивался выгодных условий. Видать, сохранившаяся офицерская стать Сени и его решительное лицо не позволяли переговорщикам шутить с ценами уж очень сильно.

В автобусах и поездах Пилипчук держал под своим крылом не только пышнотелую жену Соню, но и всех остальных женщин группы, устраивая им переклички и похаживая между ними, как павлин среди бесхвостых курочек. Соня только посмеивалась. А женщины его постоянно подкармливали, как пастуха в деревне.

Случались минуты, когда, обсудив торговые дела, принимались товарки вспоминать своих родных, детей, рассказывать что-то. Вот тут и наступал звездный час майора в отставке. Он, как старая цирковая лошадь при звуках английского рожка, оживлялся, пристраивался рядом и, дождавшись небольшой паузы, прокашливался и встревал:

– Я, извиняюсь, тут услышал, не все еще в курсе. Это непорядок. Надо знать свою дислокацию. Поясняю. Сейчас, гражданочки, идет первоначальное накопление капитала. Нашими с вами, дорогие женщины, руками выкладывается хилый мосточек между рухнувшим социализмом и непонятно чем образовавшимся взамен. Мы с вами есть связка между спросом и потреблением, между вчера и завтра…