Читаем Ходики полностью

Машка не могла на него нарадоваться. Их с Надей торговля сразу стала заметно прибыльной. Но через полгода на проезжей части, по которой Васыль всегда возил свою груженую железяку, его сбила машина, шофер которой скрылся с места происшествия. Было ли это убийство или несчастный случай – следствие особо не заморачивалось, остановившись на последнем. Милиция не нашла никакого криминала, а точнее, и не искала. Это было в духе нового времени: страшно, жестоко, безнаказанно. То ли конкурент, то ли пьяный негодяй в одну хвылынку лишил жизни доброго, красивого, работящего парня.

Женская часть рынка горько оплакала Васыля Хвылэнко, а потом… а что потом? – продолжила свои хождения по мукам.

Маша вскоре после случившегося уехала в Москву. Там, конечно, тоже всё было – будь здоров! Но в столице, в отличие от провинции, были деньги. Можно было нормально заработать. И подруга там осталась.

…Русская провинция не то что там приняла или не приняла перестройку, ни то, ни другое от нее и не требовалось. Российское захолустье просто никто не имел в виду. Поставили перед фактом – вначале, товарищи, так: быстренько перестроимся, перегруппируемся, так-скать, потом дружненько ускоримся, и будет всем нам рыночное счастье.

Народ наш и бровью не повел, он и не такое слышал. Еще пару десятков лет назад он вовсю строил коммунизм, где от него вообще требовалось напряжение по возможности, а обещано было удовлетворение по потребности.

Вскоре, однако, новое словоблудие иссякло вместе с источником, его породившим. А разворошённая страна осталась с главным вопросом: как во всем этом выжить? Выяснилось, что сотворенная со страной шоковая терапия и нормальная жизнь – две вещи несовместные. Жизнь в шоке – это когда думаешь, что хуже уже некуда, а назавтра оказывается, что ты ошибался. И так каждый день. Из года в год. Почти десять лет.

Жизнь в Городке, настигнутом перестройкой, как оползнем, не просто покатилась под откос, она обрушилась в искореженном и изуродованном виде. Патриархальная простота и социальная наивность создателей ходиков не позволяли разобраться в премудростях всё новых и новых исторических вывертов: ваучеризация, инфляция, девальвация. А потому советские люди просто взялись это всё перетерпеть. Что-что, а терпеть они умели.

Наивные, послушные, запуганные, они, скорее, не поверили бы глазам своим, чем согласились с тем, что их всех: рабочих, крестьян, ИТР и примкнувшую к ним интеллигенцию; людей разных полов, возрастов и физической кондиции, – государство победившего социализма могло запросто спустить в исторический унитаз, вкупе с работающими фабриками-заводами, театрами и аэродромами, садиками и богадельнями, идеями и идеалами.

Такого просто не могло быть. «Значит, чего-то мы не понимаем, – решил наш доверчивый люд. – А родное государство нас не бросит. Это временные трудности, надо перетоптаться».

Один малахольный толстяк из правительства как-то по телевизору бубнил себе под нос, что он здесь якобы капитализм строит. Но кто же ему поверит? Капитализм в провинции было словом ругательным, это последнему двоечнику известно, а потому никто особо этому чудачку не поверил. Запас доверия к советской власти у простого народа был так велик, что, несмотря на очевидные вещи (завод сдох, а преступность – наоборот; денег нет, а миллионеров полно), вера в разумность происходящего долго не исчезала. Скоро, однако, даже самым наивным стало понятно, что затеян дьявольский эксперимент, в ходе которого прошлая жизнь каждого и героическая история всех были объявлены ошибкой. Оказывается, более семи десятков лет с полным напряжением сил только и делали, что шли не туда, строили не то, учили не тому.

 И как же теперь жить дальше? – А вот это как раз необязательно.

…Директор градообразующего завода, Иван Сергеевич Пороховщиков, еще некоторое время после начала приватизации жил в поезде, курсируя между Городком и столицей, пытаясь спасти завод и производство. И доездился. Явились столичные бизнесмены и отжали пребывающий в коме завод, заплатив за него пачкой разноцветных бумажек-ваучеров. Производство встало окончательно. Через полтора года неработающий часовой завод перешел в руки местных бандюганов, которые вскоре ударными темпами поубивали друг друга. Не до конца, к сожалению.

Директора от всего происходящего хватил удар, и он отправился вслед за теми своими земляками, которые не смогли перестроиться и оказались легкой добычей инфарктов, инсультов и прочих немочей. Дружными рядами, как на майской демонстрации, трудовой народ, предварительно дематериализовавшись, двинулся на вечный покой. Кладбища почти сравнялись по численности с городами. Обитали в этих перестроечных некрополях по большей части решительные мужчины молодых лет и прочие, не вписавшиеся в новые условия люди.

 Оживились редчайшие прежде в Городке самоубийства. А перестрелки и взрывы стали рядовым фоном промышляющего по всей стране криминала.