Читаем Ходики полностью

…Между тем у живых пока горожан прежние запасы стремительно проедались, и голод, вместе с карточками на крупу и соль, вместе с длинными очередями за молоком, вместе с обесцениванием всего и вся, – переместился в реальную плоскость, где вольготно обосновались заполонившие всё пространство невесть откуда взявшиеся герои нового времени. Бандиты, проститутки, спекулянты, поднявшись на мутной волне с самого дна, переместились в первые ряды продвинутых и вроде бы давно уже перестроившихся граждан. Они, в полном соответствии с наступившей гласностью, со страниц газет и с телеэкранов определяли теперь мораль (амораль) и политику (с тех пор навечно грязное слово), вываливая на неискушенных людей информацию, от которой у них кровь не стыла – ее напрочь вымораживало. Зараза была почище радиации.

 «Шок – это по-нашему!» – лыбился с экрана перестроечный дебил, заталкивая в свою ненасытную пасть очередной шоколадный батончик.

…Евгений в П. не уехал. Что-то, видать, его останавливало от заманчивого предложения матери. Скорее всего, не с чем было ехать. Картин не было. А если возвращаться домой – так не с пустыми же руками, а победителем. Да и пропадать в жалком городишке проще, чем в городе, в котором все знают тебя, твоих родителей, и сам ты знаешь очень многих.

Быстро развестись у них не получилось. То Тихий отсутствовал, то Надежда непрерывно вкалывала. Вскоре и вообще ее унесло из Городка.

…Если бы не Машка, Надя, наверное, сдохла бы с голоду. Торговля в нищем городе больше не приносила денег. Помочь ей было некому. Тихого она прогнала, да и не был он ни опорой, ни источником материального достатка. Завод раздербанили на кучу каких-то офисов, а сам Городок как-то быстро превратился в опасное для проживания место. Маша звонила часто, ругалась, звала Надю к себе, но у той долго сохранялась дурацкая надежда, что завод волшебным образом заработает, стаж не прервется и всё наладится (ее трудовая книжка по-прежнему лежала на заводе, в сейфе, в малюсенькой комнатке за железной дверью, под крышей).

Надежде не нравилась грубая, многолюдная Москва, страшила мысль о том, что придется продавать родную квартиру, снимать где-то угол у чужих людей и вообще – начинать жить сначала. Ей шел тридцатый год, и порой она казалась себе старой тёткой, у которой напрочь отшибло силы, мозги и волю.

Ей потребовался почти год судорожных метаний и нервотрепок (без Машки было очень трудно), с регулярно пьяным, больным и беспомощным Тихим, который на автомате таскался к ней, – так вот, должен был пройти почти год, прежде чем она поняла: надо уносить ноги. Пока жива, из этого зачумленного места надо бежать. Это уже не родной уютный Городок, это опасная Зона, в которой даже речушка Серая теперь блестит, как стальной клинок.

В известном фильме столь ценимого Тихим режиссера прошло почти двадцать лет после метеоритного катаклизма, после чего городок превратился в заброшенную Зону, по которой не от мира сего сталкеры водили опасные экскурсии. Их Городку хватило пяти лет. И вот уже помойка, пресытившись дворами, расползлась вдоль городских дорог, которые, как струпьями, покрылись непроезжими ухабами; штукатурка на домах осыпалась, электрические столбы попадали, будто подкошенные, а лампочки больше нигде не горели. Опасные сумерки спускались прямо посреди дня на прежде непуганое население Городка.

Впрочем, оно, это население, тоже не бездействовало: из непуганого оно как-то подозрительно быстро превратилось в дикое и теперь промышляло чёрт знает чем! Добывало и сдавало в чер- и цветмет все приметы недавней цивилизации: телефонные и телеграфные кабели, рельсы и станки; разбирало фабрики и заводы, троллейбусы и самолеты, а также брошенную в чистом поле военную технику.

С дач теперь воровали всё, включая нитки и иголки.

Все, кто поживей, уже давно снялись с насиженных мест и разъехались, куда кто смог: за границу, в таёжную глушь, но чаще всего – в резиновую столицу.

…Тут под Новый год приехала в Городок Маша. Зашла к Наде вся такая нарядная, громкоголосая, в лисьей шубе, в белых сапогах на шпильках. Глянула на замордованную подругу, как на клинического недоумка. Еще раз принялась вдалбливать: вся жизнь – в Москве, там – деньги и лучшие люди. У нее вот появился друг-бизнесмен, который купил для нее место на рынке. Теперь она будет ездить за границу за хорошим товаром. Нужна надежная напарница. Это твой шанс, Надюша. Жить будем вместе, так дешевле, сейчас снимаю комнату в Одинцове, с хозяйкой договорюсь сама.

Теперь Надя, подумав пару дней и ночей, согласилась. Пошла на завод, забрала свою трудовую книжку. Потом отправилась в ЗАГС и подала на развод. Тихий как раз приходил в себя после недельного Рояля (был такой чумовой напиток времен перестройки), а потому подмахнул заявление трясущимися руками, особо не вникая. Да и почему бы ему быть против?

В местной газете Надя поместила объявление о продаже квартиры и отдала ключ Матрене Михайловне, попросив показывать квартиру всем желающим.