Читаем Кассия полностью

В семейной жизни императора тоже всё шло почти прекрасно, если не считать того, что не было наследника престола, но это Феофил надеялся исправить в будущем: маленькой Фекле уже исполнился год, она росла здоровой и хорошенькой, и Феодора на днях сказала мужу, что вполне может «родить кого-нибудь еще»… После удаления Флорины в монастырь жизнь во дворце стала веселее: никто уже не «стучал благочестием по голове» императрицу и ее сестер и братьев, чему все были только рады. Император сблизился с Вардой и нередко любил поговорить с ним на философские темы. С женой Феофил тоже общался всё больше, читал и обсуждал исторические книги и после выездов в Город заходил к ней и рассказывал о том, что видел интересного: забавные случаи на улицах или рынках, необычные просители из числа искавших у императора защиты от произвола чиновников, странные нищие… Феофил умел рассказывать, а Феодора – слушать; порой они менялись ролями, ведь императрица тоже выезжала, и хотя они бывали в одних и тех же местах, августа часто обращала внимание на какие-то вещи, ускользавшие от императора, и ему было интересно сравнивать впечатления. «В конце концов, – думалось Феофилу, – не обязательно обсуждать с ней философию, для этого есть Иоанн… или хоть Варда. Зато с ней интересно поговорить о другом… Не так уж плохо! Я просто глупец, что не замечал этого раньше… точнее, не хотел замечать. Только травил себя попусту бесполезными мечтами!» Мысль о «маневре» приходила к нему всё реже: он как будто смирился с существующим положением, стал находить в нем приятные стороны, и хотя по-прежнему иной раз думал, что, будь на месте Феодоры Кассия, приятных сторон оказалось бы больше, ему уже было не так больно при этой мысли. «Возможно, я на пути к исцелению? – думал он. – Да и пора уже! Двенадцати лет страданий не довольно ли? Наверное, я должен был понять, что надо уметь отыскивать счастье там, где находишься, а не мечтать о несбыточном… Что ж, я, кажется, научился это делать… Может, потом пойму что-нибудь еще… По крайней мере, прожитое прожито не зря, а надо ли желать большего? Всё равно смысл акростиха, если это сравнение верно, станет полностью понятен только в самом конце. А пока, если хоть что-нибудь понятно, и за то слава Богу!»

Всё рухнуло в тот сентябрьский день, который Феофил после был готов одновременно благословлять и проклинать. Стояла прекрасная погода: жара уже спала, но еще не ощущалось дуновения осени, воздух был свеж и пропитан запахом цветов и моря. Император отправился в поездку по столице, на душе у него было спокойно, и ничто не предвещало того, что выезд обернется так, как ему и не представлялось. Началось с того, что на рынке благовоний один торговец от усердия преподнес ему ладан в миниатюрном ларце из кости с причудливым резным узором.

– Соблаговоли принять, державнейший государь, скромное приношение! Нижайше прошу не прогневаться на мое смирение… Это ладан благовонный! Успокаивает душу!

– Благодарю! – ответил император, принимая подарок. – А что за сорт ладана?

– Кассия, августейший государь!

Феофил стиснул ларчик так, что угол впился ему в ладонь, и в мозгу сверкнули, накладываясь одна на другую, несколько мыслей, в конечном счете все сойдясь к одной: положить этому конец сегодня же. В тот день его сопровождали только несколько схолариев и комит Евдоким. Обычно император выезжал с огромной блестящей свитой по пятницам, когда направлялся во Влахерны, а во время будничных выездов не любил брать с собой много сопровождающих. Сегодня их даже было меньше, чем всегда, поскольку Феофил собирался быстро вернуться во дворец и провести день за книгами. Присутствие Евдокима было весьма кстати: скромный, благочестивый, рассудительный и тихий, этот молчаливый каппадокиец не болтал попусту, отвечал только на вопросы, по сторонам не заглядывался и был, по-видимому, погружен во внутреннюю молитву. Вряд ли он мог заметить мгновенное замешательство императора при словах поднесшего ладан торговца, а главное, он как нельзя лучше подходил для осуществления плана, немедленно сложившегося в голове Феофила.

Ларчик с ладаном был отдан Евдокиму, и император поехал дальше. Лавки аргиропратов, Артополий, форум Константина… По привычке Феофил останавливался у разных прилавков, спрашивал о ценах, о том, как идет торговля, нищие получали медные оболы, народ выкрикивал приветствия императору, но мысли василевса были далеко. Вихрь, поднявшийся в его душе от одного только слова, произнесенного торговцем, еще полгода назад вызвал бы у него горькие мысли о том, почему судьба так насмеялась над ним, зачем всё так происходит, какова природа притяжения, которое он не в силах преодолеть, и какие-нибудь еще более или менее философские размышления… Но сейчас императора охватил гнев. Казалось, он почти ненавидел ее. «Я должен ее увидеть и покончить с этим! Глупец же я, что не сделал этого раньше! Двенадцать лет я страдал по собственной фантазии, и она мучит меня до сих пор, а ведь я стремлюсь к тому, чего давно нет!»