Читаем Кассия полностью

Тут император сообразил, что вокруг стоят другие сестры и слушают, украдкой поглядывая на него и явно смущаясь. Одна из них, самая молоденькая, и вовсе залилась румянцем, когда встретилась с ним глазами. «Я их искушаю!» – подумал Феофил, обведя монахинь взглядом, и сказал:

– Вы можете идти на свои послушания, матушки, – он вновь обратился к Анне: – Значит, твой муж умер, госпожа… как твое имя?

– Анна, – ответила она, опустив глаза. – Мой муж… его казнили по твоему повелению, государь, когда ты приказал покарать тех, кто участвовал в убийстве августейшего Льва.

Император вздрогнул и не нашелся, что сказать. Перед ним стояла еще далеко не старая женщина, недурная собой, по-видимому, неглупая… Значит, она ушла в монастырь после смерти мужа… казненного по его приказу!.. Месть за крестного вдруг повернулась к императору другой стороной, и Феофил растерялся.

– Я не в обиде, государь, – сказала Анна, поднимая взор. – Конечно, мне жаль моего несчастного мужа… Но да будет милостив к нему Господь! А я рада, что сменила прежнюю свою жизнь на монашескую, пусть даже и таким образом… Бог всё устраивает к лучшему, мне кажется!

– Хорошо, если так, – тихо сказал император. – Нельзя ли мне взглянуть на ваш скрипторий и библиотеку, госпожа Анна?

– Конечно, государь! Я проведу тебя… Но где же матушка? – недоуменно добавила она.

«Да, интересный вопрос!» – с раздражением подумал император, но промолчал. В это время из трапезной вышла Христина, Анна помахала ей рукой, и когда та подошла, спросила:

– Христина, ты сказала матушке?

– Да. А разве она еще не вышла? – монахиня недоуменно посмотрела на василевса и бросила взгляд в сторону здания, где располагались кельи. – Матушка поблагодарила, что я предупредила ее, и отослала меня. Я думала, она сейчас же и выйдет. Не знаю, что ее задержало…

– Ничего, я подожду, – сказал император, и в его голосе зазвучали нотки сарказма, на что ответом были беспокойный взгляд Христины и любопытный Анны.

Феофил нахмурился и молча пошел ко входу в скрипторий, Анна последовала за ним.

В скриптории они застали Лию, Арету и Миропию. Христина, забежав, сообщила им о приходе императора, но они не посмели оставить послушание: к порядку в скриптории игуменья относилась особенно строго. Встав, сестры поклонились Феофилу; Анна представила их, в нескольких словах рассказала об их работе, о том, что большей частью сестры переписывают святоотеческие творения. «И писания о лжеименных иконах?» – так и хотелось спросить Феофилу, но он решил не пугать монахинь.

– А это чье место? – спросил он, кивнув на стол у окна.

– Тут трудится сама матушка! – ответила Анна. – Она самый лучший каллиграф из всех нас!

– Вот как! – император подошел, с любопытством заглянул в книгу, которую переписывала игуменья, и замер.

Это был список Платона. Лежавшая тут же незавершенная копия, точнее, одна из тетрадей для будущего переплетения в книгу, кончалась на словах из «Федона»: «Что за странная это вещь, друзья, – то, что люди зовут “приятным”! И как удивительно, на мой взгляд, относится оно к тому, что принято считать его противоположностью, – к мучительному! Вместе разом они в человеке не уживаются, но, если кто гонится за одним и его настигает, он чуть ли не против воли получает и второе: они словно срослись в одной вершине».

…Кассия сидела за столом в келье и писала стихиру. Она уже давно вынашивала ее, выстрадала, теперь нашла нужные слова, и в душе, наконец, зазвучала музыка к ним.

Она так увлеклась, что совсем отрешилась от действительности, ничего не замечая вокруг. Внезапно раздался стук в дверь, Кассия поднялась и отворила: перед ней стояла перепуганная Христина.

– Матушка! – сказала она взволнованно. – Там император к нам пожаловал! Хочет осмотреть обитель и поговорить с тобой!

Кассия побледнела и отступила на шаг. Феофил! здесь! сейчас!..

– Хорошо, Христина, иди, – еле выговорила игуменья.