…Император, однако, еще выжидал до конца зимы: ему казалось, что должно произойти нечто в подтверждение правильности или неправильности его рассуждений. Вернее, Феофил знал, что́ это должно быть: он собирался принять окончательное решение после того, как станет известен результат нового посольства к Мамуну. «Сейчас я пока всё оставил по-прежнему, – думал император, отправляя к халифу послание, – и если он примет мое предложение, то я и оставлю всё, как есть… Если же не примет, это будет знак, что нужны изменения. И да свершится воля Божия!»

«Поистине, – говорилось в письме Феофила к Мамуну, – единение двух спорящих о своем счастье лучше для них, с точки зрения разума, нежели причинение вреда друг другу. Ведь ты не согласишься отказаться от уготованного тебе счастья ради того, чтобы счастье перешло к другому. Ты достаточно умен, чтобы не учить тебя. Поэтому я и написал тебе письмо, предлагая примириться и жаждая достичь полного мира, чтобы ты удалил от нас бремя войны. Будем же друг другу друзьями и союзниками, так что и доходы будут поступать каждому из нас непрерывно, торговля станет легкой, пленные будут освобождены, воцарится безопасность на дорогах и в пустынных местах. А если ты откажешься, то я не стану хитрить пред тобой и говорить льстивые речи: я выйду на тебя войной, возьму твои крепости, ополчусь и конницей, и пехотой. Но если я и сделаю это, то лишь после того, как обратился к тебе с предупреждением и поднял между нами знамя переговоров. Прощай!»

Ответ на это обращение не замедлил: послы привезли его 24 февраля, в первый день Великого поста. «Дошло до меня письмо твое, – писал халиф, – где ты просишь о перемирии, взываешь к согласию, прибегаешь то к мягкости, то к суровости, склоняешь меня предложением торговых выгод, непрерывности доходов, освобождения пленных, прекращения грабежей и войны. И если бы я не сделал выбор в пользу разумной медлительности, уделяя должное время на обсуждения каждой мысли и признавая верным взгляд на любое предстоящее дело только после того, как сочту, что мне обеспечены те его последствия, каких я желаю, то я бы в ответ на твое письмо выслал конницу из людей храбрых, мужественных, опытных, которые потщились бы оторвать вас от ваших домашних, приблизились бы к Аллаху через вашу кровь, сочли бы ради Аллаха за ничто ту боль, которую претерпят через вашу храбрость. Потом я прислал бы им подкрепление и дал бы им достаточно оружия, ведь они сильнее стремятся к водопоям смерти, чем вы – к спасению, боясь наносимого ими ущерба. Им обещано одно из двух высших благ: или готовая победа, или славная награда. Но я счел нужным обратиться к тебе с увещанием, правоту коего установит сам Аллах, ибо я призываю тебя и твоих подданных к признанию единого Аллаха, к принятию единобожия и ислама». Пригрозив в случае отказа новыми военными действиями, Мамун завершал письмо возгласом: «Спасен тот, кто следует по прямому пути!»

«Что ж, – подумал Феофил, – иногда и из уст варвара можно услышать истинное слово. Именно так, Мамун, ты прав: “Спасен тот, кто следует по прямому пути!” Аминь!» В первое воскресенье Великого поста император обнародовал указ, гласивший, что все христиане должны в отношении икон следовать постановлениям собора, состоявшегося восемнадцать лет назад при императоре Льве, и что, ввиду участившихся случаев злостного обмана верующих, открытая проповедь иконопочитания в Империи запрещается, если же кто-либо пребудет в еретическом заблуждении, то он волен в этом, но любые попытки совратить в заблуждение благочестивых граждан будут пресекаться.

Патриарх, однако, тщетно ожидал, что Феофил прикажет принять меры против монастыря Богородицы в долине Ликоса, хотя императору было хорошо известно, что тамошние монахини при случае не упускают возможности «совращать благочестивых граждан» в иконопоклонство. Когда Антоний выразил по этому поводу недоумение в разговоре с синкеллом, Иоанн только загадочно улыбнулся и сказал:

– Хороший полководец всегда оставляет себе возможность для маневра.

8. Ловушка