Читаем Кассия полностью

Феофил с некоторым волнением ожидал, что принесет приближавшееся лето в отношениях с агарянами: втайне он надеялся на изменения к лучшему – это подтвердило бы, что шаг, сделанный против иконопочитания, правилен. Однако в начале лета стало известно, что Мамун снова готовится к походу на ромейские земли, и император отправил к нему посла с письмом, где предлагал выгодные для арабов условия перемирия, и халиф мог выбрать любое из трех предложенных. Мамун, прочтя письмо, удалился в свою молельню, а возвратившись, дал послу такой ответ:

– Скажи своему царю: что до твоего предложения возместить мне расходы, то я внимаю всевышнему Аллаху, говорящему в святой Книге словами Билкис: «Я пошлю к ним дары и посмотрю, с чем вернутся посланные». Когда посол прибыл к Соломону, тот сказал: «Не хотите ли вы помочь мне богатством? То, что дал Бог мне, лучше, чем то, что Он дал вам. Нет, только вы сами радуетесь своим дарам». Что касается твоего предложения возвратить наших пленников, находящихся в ромейской земле, то в твоих руках одно из двух: или стремившиеся к Аллаху, велик он и славен, а не к сему миру, и достигшие, чего желали, или стремившиеся к благам мира сего – да не развяжет Аллах их оков. Что же до сказанного тобой, что вы исправите разрушения, нанесенные нашим землям, то даже если я выверну все до последнего камни ромейской страны, я не отомщу за женщину, которая спотыкалась в оковах, уводимая в плен, и кричала: «О, Мухаммад, приди к последовательнице твоей!» Так и передай твоему царю. Между мною и им – только меч!

Арабы вторглись в Империю и взяли несколько крепостей, причем Мамун всем ромеям предлагал или принять ислам, или платить большой налог, или пойти под меч. Большинство согласилось платить подать, и на всех захваченных агарянами землях христиане терпели великие унижения. В начале августа халиф, уже собиравшийся отбыть за Тавр, в ожидании сбора войск, разделившихся для военных действий в разных местах, стоял с лагерем возле одного очень чистого и холодного источника. Вода в нем была так прозрачна, что можно было, стоя на мосту через него, прочесть надпись на монете, лежавшей на самом дне, и так холодна, что никто из агарян не мог даже опустить в нее руку. Увидев в источнике большую серебристую рыбу, халиф пообещал награду тому, кто выловит ее, и один слуга сумел поймать рыбу и поднес ее Мамуну. Но рыба вдруг забилась, вырвалась из рук слуги и упала опять в источник, обрызгав водой горло и грудь халифа, и у него почти сразу началась сильная лихорадка: он всё время повторял, что ему холодно, и не мог согреться даже под грудой одеял, окруженный жаровнями. Мамун велел расспросить у пленных ромеев, как называется место, где они находились, и выяснилось, что его название можно истолковать как «протяни ноги свои». Врачи, бывшие при халифе, не понимали, что за болезнь охватила его, говорили, что ни в одной книге не описано такого, и ничем не могли помочь; через несколько дней Мамун умер и был погребен в Тарсе. Наследником своим он успел назначить брата, Абу-Исхака ал-Мутасима, но часть войск провозгласила халифом ал-Аббаса, который тогда стоял в только что укрепленной арабами Тиане. Мутасим немедленно отозвал племянника, приказал срыть новопостроенные укрепления и разогнать из Тианы всех поселенцев. Аббас присягнул Мутасиму, и тот вступил в Багдад.

Рассказ о странной смерти халифа быстро достиг Константинополя и был истолкован при дворе как божественное знамение. Император воспринял это как подтверждение правильности своих действий в отношении икон. Грамматик на другой день после того, как узнал новость, встретившись с василевсом, сказал:

– Как выразился один агарянский поэт, «возможно, то, что ты удержал, перестанет быть важным». Столько гордиться и чваниться, а умереть от взмаха рыбьего хвоста и холодной воды – право же, в этом видится перст судьбы! Уверен, государь, что в ближайшее время восточные варвары оставят нас в покое.

Такая уверенность могла бы показаться несколько опрометчивой, ведь пока прошло совсем мало времени после выдвижения нового халифа и нельзя было судить о его намерениях относительно ромеев… Но, как бы то ни было, в Константинополе уповали на лучшее.