Читаем Грех полностью

– Кто-то отлил в сапоги майора. – Он выдержал паузу, дав мне насладиться известием, и продолжил: – Он их утром надел!

После этого он был не в силах сдерживаться: увлек меня в пустой переход между окопами и там разразился смехом. В течение нескольких минут мы смеялись до колик, согнувшись вдвое, не в состоянии произнести ни слова. Но тут я встревожился:

– Интересно, какую каверзу он придумает в отместку?

– Не может! – ответил Кампьотти и пошел хохотать по новой. Мы были похожи на двух пьяных салаг, хохотавших до слез в приступе беспричинного смеха. – Он призвал меня на совет, – продолжал Тони, всхлипывая от смеховых спазмов, – и я убедил его, что надо молчать. Не будет молчать, станет посмешищем всего батальона, полка, гарнизона, дивизии, армейского корпуса, всей армии. Прощайте, надежды на повышение в звании, прощай, блеск желанных наград. Его похоронят под гомерический хохот и навеки забудут. Кажется, до него дошло.

Мы умолкли, представив себе майора, лишенного возможности наказать:

– А посему он будет молчать и ровным счетом ничего не предпримет…

– Правда, я был вынужден пообещать ему, что проведу дознание. Негласно, само собой. «Полагаюсь на вас, лейтенант Кампьотти. Найдите мне эту гниду. Только уговор: никому ни-ни». Можешь представить, стану я ему докладывать.

– Неужели нашел проказника?

– Ладно, дон Рино! Меня на мякине не проведешь, твои это проказы!

– Мои?

Тони в очередной раз сразил меня своей прозорливостью, но ему я могу доверять. Укрывшись в проходе между окопами, мы с ним ржем, как лошади: порой и на войне можно умереть от хохота.

*

Говоря о павших бойцах, которых расстрелянный паренек якобы недостоин, майор Баркари назвал их героями. Думаю, справедливее назвать их героями долготерпения. Ведь настоящей их работой является сохранение терпения, изредка прикрываемое ропотом. Альпийские стрелки терпеливо выносят холод, часто – голод и даже страх смерти. Тяжелей всего кретинизм на командном посту с правом распоряжаться человеческой жизнью.

Даже Кампьотти, рассматривающий эту войну отстраненно, с позиции человека будущего, теряет всю свою отстраненность, когда речь заходит о новой причуде майора (наш командир, к великому сожалению, страдает манией величия в изобретательской области). К примеру, он изобрел чугунный щит.

По его расчетам щит, предназначенный для прикрытия бойцов во время наступательных действий, в первоначальном замысле был сорок на восемьдесят сантиметров. Его друг, промышленник, сделал две пробные отливки. Майор, однако, не учел, что чугун – металл весьма тяжелый: щиты едва можно было приподнять. Но даже уменьшенные в размерах, они были до того тяжелы, что передвигать их можно было только по земле, удерживая за обе ручки. «Самоходное средство индивидуальной бронезащиты», – окрестил эту штуковину сияющий от гордости майор. Между тем альпийский стрелок, распластавшись на земле и прикрыв голову броневым щитом, мог ползти со скоростью черепахи, ибо каждый раз, ухватив щит за обе ручки, должен был сперва его передвинуть. Для этого он должен был бросить оружие. Когда же он тянулся за ним, чтобы выстрелить, «самоходное средство бронезащиты», неустойчивое на каменистой поверхности, опрокидывалось, оставляя бойца без прикрытия.

Сейчас, уже который день, майор не выходит из барака, пренебрегает даже любимым занятием – надраиванием сапог, ломая голову над новым изобретением; чертежи за чертежами заполняют страницы его так называемого тактического блокнота. Батальон ждет результатов, как смертного приговора.

*

Поднимаюсь спозаранку, обливаюсь на свежем воздухе холодной водой; над головой – ярко-синяя небесная гладь, которая поблекнет с наступлением дневного зноя. Обвожу взглядом горы, поднимаю глаза на их скалистые, острые, как шпиль, вершины. За день я не раз их буду поднимать, когда будет подкатывать искушение не то чтобы думать о ней, а страстно ее желать, покрывать ее всю поцелуями. Спать иду, когда в прямом смысле валюсь от усталости с ног. До чего восхитительна жизнь! Может, эти недели мучительной страсти и есть та единственная отпущенная мне долька счастья?

*

Тони Кампьотти все понимает, все прощает (точнее, убежден, что все и так давно прощено), но тем не менее парочка дон Рино Сольдá – Доната Перуцци его не устраивает. Вчера он сказал:

– Была бы она хотя бы здорова, а ты бы не был попом, – после чего я понял, что именно его коробит: священник и чахоточная, вспышка с одной стороны запретной, с другой – безнадежной любви.

Мы задержались на этом вопросе: Тони считает, что даже композитор девятнадцатого века не взял бы нас в качестве героев своей мелодраматической оперы. Тут же рассмеялся и сказал, что в качестве возлюбленной пары мы до того маловероятны, что вышибаем у него слезу.

*