Читаем Грех полностью

Разбитые в щепки «передвижные вязанки майора Баркари» валялись в нескольких метрах от вражеских окопов. За несколько предыдущих ночей австрийцы заминировали подходы к своим позициям. Вязанки, слишком легкие для мин, прошли по ним в целости и сохранности. Мины сдетонировали, как только на них ступили тяжелые солдатские подошвы. Бойцы немедленно отступили, но все равно погибло одиннадцать человек. Выяснилось, что заминированы подходы вдоль всей линии вражеской обороны. Майор Баркари объявил батальону: кто вызовется добровольно разминировать поле на виду у австрийцев, получит месячный отпуск. Естественно, дураков не нашлось. Альпийские стрелки ропщут: спереди – мины, сзади – майор, полундра, мы в окружении!

*

Отправился в госпиталь проведать Алатри. Ему лучше, хотя нога полностью не восстановится.

– Ну вот, – подытожил он с обычной своей ухмылкой, – так будет легче меня обрисовать: хромой уродец.

Я вышел из казармы в пять утра; сперва шел лесом, потом двуколка интендантской службы подбросила меня почти до подножья плоскогорья, за которым простирается долина. Гарнизонный госпиталь расположен чуть ниже, в селении Форка. В десять я был уже у постели Амедео. В глазах еще стояли картины гор в их утренней красе, лицо пылало от колючей прохлады горного воздуха. Тут, в госпитале, жара, но капитан бледен, как полотно, – видимо, потерял много крови.

– Как Тони? – спросил он меня. Интересуется также, что новенького у майора Баркари. Сдержанно смеется, услыхав историю про вязанки. Не проходит и получаса, как нам не о чем больше беседовать. Алатри посылает меня на кухню узнать, чем его будут сегодня кормить, обсуждает со мной передовицу, опубликованную в свежем номере «Коррьере»[11]. Отмечаю про себя, что между нами нет былой доверительности, отмечаю, напротив, дистанцию, которую он старательно устанавливает между нами, его желание, чтобы я встал и как можно быстрее его покинул.

Я напрасно спас ему жизнь, ведь для человека его пошиба чувство благодарности страшнее смерти. Я ни словом, ни намеком стараюсь не затрагивать больную тему. Он тоже не обмолвился ни словом.

Наше свидание становилось тягостным. Мы обнялись, поскольку объятия в некоторых случаях – обязательный ритуал; я почувствовал, что Алатри прощался со мной с облегчением и сжавшимся сердцем.

Уже на выходе его лечащий врач, тоже капитан, посвятил меня в тайну: Алатри окончательно спился. У него пытались отнять коньяк, он объявил голодовку. Опускаю множество анекдотов, которые с упоением рассказывал мне доктор (словно речь шла о дрессированном псе и его бесподобных способностях); о том, например, как Алатри воюет с монашками-медсестрами: они прячут от него бутылку, он вгоняет их в краску, предлагая в обмен услуги своего детородного органа; они шантажируют его коньяком, он кроет их матом и святотатствует; заканчивается все уговором: ему выдают бутылку на день. Однако сознание, что его держат на «голодном пайке», нестерпимо для бедного алкоголика; он с дорогой душой растянул бы на день свой рацион, но коварная мартышка, поселившаяся у него за хребтом, заставляет его выдуть все сразу.

Это сравнение придумали венецианские стрелки: про того, кто запил; они говорят, что мужик живет не своим умом, а что им управляет мартышка, живущая у него за хребтом. В самом деле Алатри не чаял, когда я уйду, я оказался препятствием между ним и остатками коньяка, который он куда-то припрятал.

Я взбирался на плоскогорье с тяжким грузом – другом, который себя губит. Я думал о несомненных достоинствах Алатри и о коварной мартышке, которая их пожирает. Подумалось даже, что, может быть, было бы лучше, если бы он умер тогда от потери крови. Но следом подумалось: ничто не без пользы, если совершено во благо. Сейчас у Алатри есть время, которого у него бы не было, умри он тем утром: время, чтобы подумать. Он, взыскующий славы Господней, закрывает глаза в страхе быть ею ослепленным. Я это знаю наверняка, он мне признался на исповеди; не буквально этими словами, но в этом смысле. Все, что я могу, это молиться о нем. И я буду о нем молиться.

*

Селение Форка находится недалеко от Сольвены, где мы недавно стояли во время короткой передышки. Военный госпиталь, расположенный на гряде, тянущейся к плоскогорью, находится на той же высоте, что и вилла «Маргарита», в четырех километрах отсюда. Даже меньше, в трех, как отчетливо видно на военной топографической карте, в получасе ходьбы прогулочным шагом.

Меня тянуло подняться к заброшенной часовне. Но и этого я себе не позволил. Каким-нибудь непредсказуемым образом я мог бы натолкнуться там на Донату, а я ведь дал себе слово, что этого никогда не будет. Намерение, и даже больше – обет – никогда ее не видеть – это условие, при котором я позволил себе безумие любить ее издалека и молча. Но за каждым, буквально за каждым поворотом дороги мне виделась она – в белом платье, кружевных перчатках, собранная, безупречная.