Одно препятствие оказалось непреодолимым: тяжело раненный альпийский стрелок свалился в окоп и уже не мог пошевельнуться. В том месте траншея из-за обвала камней и земли слишком узкая: продвинуться вперед можно было, лишь проползя по нему. У солдата перебит позвоночник, сдвинуть его не представлялось возможным. Он бредил.

Я отполз назад и уложил Алатри на дно окопа. Капитан перевернулся на здоровый бок; я прикурил ему сигарету.

– Я понял, – сказал он, – будем ждать, пока бедняга не откинет копыта. Вопрос: не откину ли я за это время копыта?

Повязка, которую я наложил ему на рану, пропиталась кровью и сползла. Я соорудил новую из своей рубашки.

Много часов я провел возле раненого солдата, который в бреду принял меня за одного из своих братьев и называл Кекко. Его волновала корова, которая должна была вот-вот отелиться, и он настоятельно просил меня встать пару раз ночью и сходить в хлев посмотреть, что там да как. В прошлый раз, говорил он, теленок вышел неправильно, насилу удалось спасти мать; говоря это, он сердился. По всей линии фронта наступило затишье. Я слышал, как вполголоса переговариваются санитары-носильщики: я позвал их, но крики мои тонули в воплях раненых, которым они старались помочь. Рассчитывать на то, что они увидят меня на дне этой рытвины, тоже не приходилось.

Я сказал Алатри, что придется ждать наступления ночи, ползти обратно, а дальше по открытой местности добираться до наших окопов. К четырем часам дня к раненому бойцу вернулось сознание, он меня узнал. Я отпустил ему грехи, и вскоре он испустил дух. Он был еще теплый, когда я прополз по нему с лежавшим на мне капитаном.

Как только мы добрались до своих, Алатри, которому сделали укол, припал к бутылке коньяка. Молча поднял ее в мою честь и сказал:

– Видел, дон Рино? Вот мы и вернулись к посредственности.

*

Борюсь с мыслями о Донате, с ее образом, занимая себя работой. В течение всего времени, проведенного в заброшенном окопе между раненым товарищем и умирающим солдатом, я покорно мирился с вынужденным бездельем. Чтобы избавиться от образов смерти, мелькавших перед глазами, не чувствовать запаха крови, не слышать стонов альпийского стрелка, раненного в позвоночник, я предался безудержным воспоминаниям.

Как и раньше, мне трудно представить в воображении лицо Донаты; зато отчетливо вижу ее руки – пальцы, форму ногтей, белизну ее мягкой ладони. Еще одна часть ее тела, живо всплывающая в воображении, – ноги, которые как-то раз она продемонстрировала мне, задрав юбку: я не забыл этого зрелища, хотя вызвал его в памяти только однажды – вчера, сидя в окопе. И еще поцелуи: особенно тот последний, неистовый, в который я вложил всего себя.

Полагаю, я предался этим плотским мыслям для того, чтобы подкрепить в себе волю к жизни. Они помогали мне выстоять, заставляли думать, что я здоровее раненого Алатри и умирающего альпийского стрелка. В любую минуту пуля могла бы сразить и меня, стоило только высунуть нос, но я убеждал себя, говоря, что ни одна пуля меня не возьмет, пока я не избавлюсь от непристойных мыслей. Я руководствовался суеверным расчетом: Бог не даст мне умереть в смертном грехе, поэтому до тех пор, пока я буду прокручивать в голове эти картинки, со мной ничего не произойдет.

В воспоминаниях я увидел ее руки; Доната натягивает белые лайковые перчатки: ароматная кожа плотно стягивает ладонь, оставляя оголенным запястье. Я почувствовал возбуждение и в то же время окрепла моя уверенность, что я вернусь с капитаном, цел и невредим, на наши позиции.

Если бы я верил в благочестие некоторых покаянных практик, то сегодня как раз подходящий вечер для самобичевания. Но разрази меня Господь, если я хоть каплю в это верю.

*

Я принес Кампьотти его письма. Тони, вернувшийся из боя без единой царапины, не сдержался: хлопнул меня по плечу, когда я приволок Алатри. Как я позже узнал, он все это время ждал нашего возвращения, прочесывал биноклем каждую пядь земли, твердо веря, что мы не погибли и не попали в плен, что оба живы.

Когда я возвращал ему благоухающую духами связку писем, он посмотрел на меня с нежностью и, я бы сказал, сопричастностью. В чем Кампьотти неожиданно усмотрел наше сходство? С улыбкой, в которой не было привычной насмешки, но светилась какая-то грусть, он вложил мне обратно в ладони связку писем.

– Прочти их.

Увидев, что я смущен, стал настаивать, в точности как в первый раз, когда он принес их мне на хранение.

– Но для чего? – Я упрямился. – Ты вернулся, они твои.

– Все равно прочти.

Ладно, раз обещал, почитаю.

6

Письма, адресованные Тони Кампьотти, написаны Доротеей. В них она делится с приятелем откровениями Донаты. Девушки живут в отдельных палатах, между которыми имеется дверь; поскольку она постоянно открыта, то можно сказать, что живут они вместе. Естественно, они общаются, сидя в разных палатах, и откровенничают перед сном, лежа в постелях.