Читаем Грех полностью

С видом оскорбленной добродетели Доротея сообщает, что Доната влюблена в лейтенанта Рино Сольдá. Она меня считает сослуживцем Тони и шутки ради сообщает ему о страсти, которую я зажег в сердце Донаты. Она не в курсе того, что я священник, поэтому интересуется у Кампьотти, который наверняка должен знать, отчего это я не отвечаю взаимностью на любовь ее подруги: может, я женат, или обручен, или травмирован неудачным сексуальным опытом? Или, может, дал обет целомудрия? (Вопрос сугубо риторический, поскольку Доротея не в курсе того, что попала в точку.)

Признаться, письма меня удручают. Понятно, что это праздная светская болтовня, касающаяся, однако, чувств Донаты. Куда больше меня беспокоит мысль, что она меня любит. Я усматриваю в этом вину: не ее, а свою.

*

Вернул Кампьотти его письма. Он подбросил их пару раз на ладони, как бы взвешивая, а затем сжег, поштучно, и пепел сдул в окно. Мы были одни в бараке. В уличной темноте слышались далекие оружейные выстрелы да царапающий звук сосновой ветки, елозившей по деревянной доске. Тони пододвинул ко мне стакан вина, тарелку с мамалыгой, колбасу – то, чем ужинал сам. Я поблагодарил его.

– Подумаешь, ерунда! – ответил он, пожимая плечами. Я понял, что это была не форма вежливого ответа, а призыв сравнить мои беды с тем, что творилось вокруг – с трагедией, со смертью…

– Да, – отвечал я на скрытый его призыв. – Но все равно я чувствую себя виновным.

– Ты думаешь, что ты первый поп, который влюбляется в женщину?

Я попробовал возразить, что влюблен не я, а она, но Тони не дал договорить.

– Друг мой, не рассказывай себе сказки: думай больше о ней и забывай изредка о войне.

Алатри рассказывал мне, как однажды на офицерских курсах Тони схлопотал наряд вне очереди. Над своей раскладушкой он повесил карту Солнечной системы; чернилами на ней была нарисована стрелка, указывающая на Землю, точнее, на часть крошечного шарика, затерявшегося на бескрайних просторах Вселенной; на полях была надпись: «Война здесь».

С головокружительной высоты своей позиции Тони продолжает злить начальство и щедро раздает индульгенции себе и своим друзьям.

*

У нас тоже имел место случай дезертирства. Один из бойцов свежего подкрепления, двадцатилетний парнишка, сдрейфил: брошенный в атаку на следующий день по прибытии на фронт и непонятно как уцелевший, парень понял, что попал в ловушку. Встреча со смертью была лишь отложена: следующим утром в день атаки она будет ждать его за любым углом. Он крикнет: «Ура, Савойя!» – а пуля, гуляющая в поисках жертвы, его услышит и тут же уложит. Он рассказывал мне, что в ночных кошмарах видел в точности ту же картину: как летающий со свистом шарик-убийца минует прочих, выискивая одного его.

Он обратился за помощью к «старикам», но те подняли его на смех: у служивых привычка смеяться над чьим-то страхом для того, чтобы спрятать свой. Он написал домой, но семья его, к сожалению, отравлена патриотической пропагандой: отец отреагировал так, словно сын подцепил срамную болезнь. И поэтому сегодня альпийский стрелок Марио Боккарди спозаранку, пока не рассвело, вышел из окопов: дымка обещала жаркий день. В то время, когда часовые теряют всякое представление о долге и стоят, устремив пустой взгляд в зубчатый горизонт, протянувшийся в двух шагах от носа, никто не обратил внимания на тень, перемахнувшую через мешки с песком, укреплявшие окопы.

Туман, поднимавшийся из долины, уже через пару минут, как иногда бывает летним утром, стирал расстояние между окопами враждующих сторон. Боккарди шагал вслепую минут двадцать и под конец с криком: Kamerad! – сдался нашим солдатам. Его вернули в окоп, из которого он давеча выпрыгнул, и только тут до него дошло, что он пленник не австрийцев, а своих товарищей, каковые были немало смущены. Скрыть факт дезертирства не представлялось возможным, поскольку майор Баркари, вылизав три пары сапог, за неимением других забот спозаранку явился на обход окопов. Беглый солдат, можно сказать, упал ему под ноги. Майор, общеизвестный трус, поддался безотчетному импульсу уничтожить в другом дрожащую тварь, живущую в нем самом, и приговорил новобранца к расстрелу. Поскольку преступление произошло на глазах у всех и факт его, стало быть, очевиден, он мог единолично вынести приговор. И он его вынес.

Завтра на рассвете приговор приведут в исполнение. Провожу с Боккарди последние часы его жизни. Он исповедался. На свой последний ужин попросил жареную курицу, и мы ее раздобыли. Странно, но он совершенно спокоен: пули, которые завтра его изрешетят, не застигнут его врасплох, а вылетят из ружейных стволов по команде, которую он услышит, и это будет последний звук, который долетит до его слуха. Он говорит, что такая смерть пугает его в меньшей степени: альпийский стрелок Боккарди точно знает, где и в котором часу ее встретит: она сама назначила ему свидание.