Новое изобретение майора Баркари – вязанка: огромный, двухметровый в диаметре рулон еловых веток, туго стянутых обручами. Катят ее четверо и спокойно, под ее прикрытием, продвигаются вперед; благодаря своему весу она легко проходит по камням и ухабам. Испытания, проведенные альпийскими стрелками в тылу, убеждают, что на этот раз майор, кажется, попал в точку. «Вязанка Баркари» (окрестил ее Тони) опробована также под пулеметным огнем: прежде чем разлететься на щепки, она поглотила несколько десятков пуль. Однако, как заметили майору, когда стоишь за ней, не видно, куда идти, в какую сторону двигаться; а если высунешься из-за нее, чтобы дать очередь, то попадаешь под прицел снайперской винтовки. Баркари решил проблему следующим образом: из четверых бойцов, идущих за вязанкой, один будет двигаться задом наперед, глядя в сторону наших окопов, откуда младший офицер наподобие матроса с сигнальными флажками будет регулировать их маневры. Стрелять в это время запрещается. Подойдя вплотную к вражеским окопам, альпийские стрелки забросают неприятеля ручными гранатами, руководствуясь и в этом случае указаниями сигнальщика. А потом? Потом они выскочат из-за вязанки и пойдут в штыковую атаку.

– Ну вот, – бросает Кьерегато, – всегда кончается этим.

*

Тони спросил у меня, влюблялся ли я когда-нибудь прежде. Я ответил, что нет, не считая влюбленности двенадцатилетнего школьника в соученицу; он кивнул в знак понимания: именно такой ответ он и ожидал услышать. На следующий вечер, когда мы ужинали вместе, я спросил:

– А что?

Он сразу понял, о чем я – о его вчерашнем вопросе, – и сказал:

– У меня все было точно так же.

После чего, откинув всякий стыд, сковывавший нас кандалами робости, мы с ним долго говорили по душам. Тони отпускает удила, вспоминая свои юношеские годы. Как далека была от него вчера присущая ему всегда ирония! Она не вяжется с ним, настоящим.

Я тоже рассказал ему о своем деревенском детстве; о семинарии и методах, которыми нас отучали от женщин; воспитатели убеждали, что женщины – существа нетелесные, возможно, инопланетяне и, как бы там ни было, не поддающиеся физиологическому описанию. Искоренение секса шло рука об руку с насаждением культа Девы Марии. Она – мать, Она – сестра, Она же, пусть далекая и священная, – мать Спасителя; молодая и красивая, красота ее признана канонической. Сублимация вожделений плоти не у всех давала сразу требуемый результат. Многие увязали в двусмысленности любви к Марии, и тогда их вожделение прикрывалось маской мистического экстаза либо сусального почитания. Помню, как лихорадило моего соседа по парте, рыжего Пакканьина, когда мы читали хором литанию Деве Марии[9]. Как-то вечером выходим из капеллы, и он мне вдруг говорит: «Представляешь, слова turris eburnea[10] рождают во мне образ ее бедер. Духу не хватает исповедаться». В воображении Пакканьина ноги Марии превратились в башни из слоновой кости, неземной легкости и белизны, говорил он, и эти прельстительные образы были навеяны ему призывами к Пречистой, которыми мы оглашали своды храма.

Пречистая Богородица и святые великомученицы, из которых иные столь щедры на слова любви к Христу, были единственными женщинами, о которых нам разрешалось разговаривать в семинарии. Я никогда не был влюблен в Марию, хотя бы уже потому, что трудно было различить, что в ней божественного, а что – земного, женщина и Матерь Божья, сиречь девственница, полное противоречие в терминах. Меня охватывал ужас при мысли о ней: чему я не мог в ней поверить, так это тому, что она и вправду женщина. С тех пор я не очень-то доверяю молодым людям и своим собратьям, которые заявляют, что культ Девы Марии ими «особо почитаем».

Тони рассмеялся:

– Я тоже был из числа «особо почитающих» культ Пресвятой Девы. Помнишь, я тебе рассказывал о своей семье? Они по-своему умели добиваться от меня того, чего хотели, особенно преуспевала мать. Она имела обыкновение разговаривать с Богородицей, как с родней, точнее, как фрейлина с Ее Величеством. Так продолжалось до восемнадцати лет.

– А потом?

– А потом я зачастил в публичные дома.

Я же в семинарии к своим восемнадцати подцепил бациллу «поповской стыдливости»: секс суть неизречимое, женщины суть уроды либо призраки, в числе людей не значатся. Когда два раза в неделю семинария выходила на прогулку, петляя черною змейкой по городским улицам, навстречу попадались красивые девушки, но для меня они были невидимками.

7