Читаем Грех полностью

Глаза погасли внезапно, и она опять стала хватать край простыни. Штауфер, которому предстояло еще обойти раненых в госпитале, прощаясь со мной, едва пожал плечами. Жест его означал, что тут ничего уже не поделаешь.

Доната стала хвататься за мою руку с той отчаянной, последней силой, с какой это делали умирающие солдаты, но она не оплакивала жизнь, это было всего лишь слепое движенье инстинкта, немой призыв помочь: помочь надышаться. Ей давали кислород, он удерживал ее здесь. Я громко читал молитвы о доброй смерти, пытался сориентировать Донату туда, куда ей предстояло идти – по ту сторону темноты.

Тем временем думал о нашем приключении, начавшемся чуть меньше пяти месяцев назад. Снова увидел ее за металлической сеткой клиники, возле полуразрушенной часовни, возле моей постели в госпитале. Вспомнил две недели нашего грехопадения, отпущенные нам плотские радости; вечера на террасе, когда на еще светлом небе одна за другой зажигались звезды и я, увлеченный мыслями о Донате, не мог сообразить, о чем там толкует Штауфер.

Доната продержалась до полуночи. Я соборовал ее. С последним всасывающим звуком грудь ее остановилась и уже не поднялась.

Женщины, обряжавшие ее, нашли в кровати позолоченную пуговицу, которую я подарил ей при расставании. Отдали ее мне.

*

Прошло полгода, как не стало Донаты. Только вчера я почувствовал, наконец, необходимый душевный покой для того, чтобы описать ее кончину. Война продолжается, и я продолжаю исповедовать и отпускать грехи и буду это делать и впредь, после окончания войны.

Я понял, что в душе я – священник. Возможно, мне понадобился искус отказа от своей миссии для того, чтобы вернуться к ней же, словно из ссылки.

Я не забыл Донату. И нет ничего, что бы мне хотелось забыть из нашей с ней истории. Каждый день я молюсь об упокое ее души; это тоже помогает удерживать ее образ, видеть ее среди живых.

Мне трудно было бы определить чувство, с каким я часто думаю о ней: это, конечно, не влечение – я не оплакиваю свои безумные дни. Тот налетевший вихрь чувственности, ревности, человеческой неспособности выразить всю силу переполняющих чувств; ту радость секса, которая со временем проходит, становится повторяющейся привычкой; ту нежность и боль невозможной любви – я помню все это, как раскаты далекой грозы, как приливную волну, которая нас опрокинула и не было иного спасения, как протянуть друг другу руку.

Думаю, что люблю сейчас Донату как самого себя, как дóлжно любить ближнего, ибо счет моих ближних я начинаю с нее.