Читаем Грех полностью

Синьора Маскарди – сухонькая, седая женщина; видно, что в молодости она была бойкой барышней и, может быть, даже хорошенькой. Нынче черты ее лица стерты, на нем читается лишь выражение недоверчивости и досады. Я вернулся к хлеву, взял еще одни вилы и помог ей загрузить сено. Думаю, она только поэтому мне поверила, когда я ей сказал, что я не офицер, а священник, военный капеллан.

– Вы его знали? – спросила она, когда мы везли на сеновал груженую подводу.

– Я был с ним в тот день.

Я видел, что женщина ждет от меня слова, которое поможет ей сохранить светлую память о сыне; она его видела в последний раз в наручниках, под охраной двух карабинеров. Я рассказал ей историю о том, как красиво, с каким беспримерным достоинством и гордостью он встретил смерть, что в известном смысле было правдой, ей, увы, недоступной. Придумал ласковые слова, которые он не просил меня передавать, вспомнил молитву, которую он не читал, и причастие, которое не принял.

Она плакала; она не сомневалась, что парень именно так и встретил свой последний час (разве можно заподозрить во вранье священника?), хотя, зная его, была несколько удивлена. Мы вместе прочитали молитву, после чего я благословил ее жестом, вбиравшим в себя все ее добро, дом, поле, домашних животных, ее одинокую, горькую жизнь.

*

Два дня назад я вернулся на линию фронта. Постоянно ищу уединения, хочется хоть недолго побыть одному, наедине с собой прочитать молитвы.

В линии окопов я обнаружил заброшенный участок; наши им больше не пользуются, поодаль от него была прорыта другая траншея. Пробираюсь в эту щель, поросшую ежевикой, там и сям заваленную камнями и землей, и подбираюсь почти вплотную к австрийским окопам. Отсюда на полоске ничейной земли вижу с десяток непогребенных трупов. Это наши бойцы, погибшие больше полугода назад. Сперва их завалило снегом, а когда все растаяло, никто не рискнул ползти за ними. Запаха почти уже нет, но до конца они еще не истлели: это самое жуткое, что мне доводилось видеть. Они иссохли, кожей обтянута часть лица до пустых глазниц. На этих мумифицированных масках нет уже губ, только осклабившиеся челюсти и зубы. От жары разлагаются остатки плоти, вокруг снуют муравьи и роятся осы: на фронте затишье, свежей жратвы не предвидится.

Я не думаю о том, что и сам буду таким же трупом, и Доната будет. Доната сейчас красива, ее кожа свежа, «зернами граната кажутся ее ланиты», как говорит царь Соломон.

Сидя в окружении мертвых и тех, кого ожидает смерть, в стылом горном воздухе, где невозможно развеять ни трупный запах, ни чувство страха, я думаю о безумии, толкающем нас убивать друг друга, по всем фронтам, миллионами. Я думаю о Боге: нетрудно поверить, что он есть; куда трудней, что Он – милосерден.

*

Идет подготовка к генеральному наступлению. Цель все та же: прорвать линию обороны противника. По опыту нам известно, что ни нам, ни им никогда не удастся прорвать эту линию, по крайней мере на участке нашего батальона, между скалами и ущельями, где трудно пройти, даже когда по тебе не стреляют.

– Нам бы только продвинуться метров на двести – триста, – говорит Алатри, – перемахнуть за последние вершины. Дальше почва, там полегче: оттуда бы мы сразу вышли на горные луга.

– Ну хорошо, а дальше?

– А дальше пусть думает генштаб. Нам главное прорваться. Послушай, ты требуешь у меня полной картины маневра? Я представления о ней не имею!

Я не отвечаю ему на это, хотя мог бы напомнить, что еще недавно он бы первый стал издеваться над задачей, поставленной командованием; что еще недавно он бы первый расценил слово «маневр» применительно к нашему злосчастному блужданию по ничейной земле под пулеметными очередями противника как непристойную, грязную, скверную брань.

Алкоголь вытаскивает наружу живущего в нем кадрового офицера. Алатри уходит в профессию, чтобы не дойти до состояния окончательного распада.

*

Сегодня утром провел Алатри по открытому мной ходу на заброшенный участок траншеи. Там встречаются места, где надо передвигаться на четвереньках, на отдельных отрезках обвалы грунта перекрывают проход, там мы вылезаем наружу и ползем по траве и камням на брюхе. Так далеко я сам не заходил: капитан остановился у обрыва окопа. Мы были меньше чем в полусотне метров от австрийцев. Я даже увидел одного: впервые я видел настоящего, а не пленного австрийца.

Эта война абсолютно безлична, может, поэтому она более или менее сносна. Орудийные снаряды и пули падают будто с небес, кто стреляет – все равно не видно. Альпийские стрелки тоже по большей части стреляют по невидимым целям. Страшно стрелять в гущу солдат, когда враг атакует и подходит настолько близко, что вырисовываются очертания человека.

В месте, до которого мы доползли с Алатри, австрийцы видны были как на ладони. Глядя в бинокль своего друга, я видел солдат, протягивающих котелок поваренку, разливавшему суп; немолодой капрал крошил в суп галету. Иллюзия близости была столь велика, что казалось, будто я слышу хруст ломающегося сухаря.