Сегодня мы спасли день сурка. Быть героем не очень хотелось, потому что герои долго не живут. В наше время мало кому дают звание Героя России за какие-то великие подвиги. Что я считаю великим подвигом? Не знаю. Что-то великое. Но людям нужны герои, потому что иначе нельзя. Потому что иначе на кого равняться? Поэтому героев назначают. Мы должны понимать, что есть место подвигу и в наше спокойное время.

Я пошёл в курилку. Там сидел разбуженный тревогой народ. Там сидел какой-то новый в нашем экипаже офицер, командир группы гидроакустиков из другого экипажа.

– Я уважаю Потапова, – дыма в курилке было под завязку, фильтры уже плохо справлялись, пора было их менять. – Он из старого поколения командиров. Он отстаивает свой экипаж.

Я явно пропустил начало истории, поэтому впитывал его слова вместе с дымом в своё рабочее платье и лёгкие.

– В прошлую автономку он взял с собой Кириллова.

Кириллов – старший мичман, который был близок к пенсии. Он умер через десять дней после возвращения из прошлогодней автономки. Тот поход его убил. Потапов его убил.

– Знаете, почему он его взял с собой? – ответом была тишина, обнимавшаяся с застывшим дымом. – Этот Кириллов с кем-то подрался в кабаке. Хорошо очень получил по голове, потому попал в госпиталь. Что там ему поставили за диагноз неизвестно. За месяц до автономки он опять обратился в госпиталь, потому что болела голова. И тогда ему сказали, что у него какая-то не-о-пе-ра-бель-на-я, что за слово, опухоль.

– Точно, ему же предложили лечь в госпиталь, – с нами сидел техник-гидроакустик.

– Да, предложили. Он отказался.

– Могли ведь спасти, если бы он согласился, – продолжил техник.

– Ты подожди, – командир группы закурил вторую сигарету. – Он разговаривал с Потаповым после госпиталя. Потапов ему сказал, что, если останется на берегу, ляжет в госпиталь, его не спасут врачи. А начальство в это время его спишет, зная неутешительный диагноз. А Потапов будет в автономке. И он сказал Кириллову, что при любом раскладе тот умрёт. Разница лишь в том, с чем останется его семья. Если его спишут, то ни с чем. Если он пойдёт в автономку, то Потапов сделает всё, чтобы пенсия и квартира досталась его семье. Кириллов сделал свой выбор.

Вот оно как. Я вышел из курилки, забрав с собой размышления. Это был трудный выбор. И тяжёлый груз ответственности на командире. Тяжело принимать рациональные решения, отбросив прочь эмоции, как кусачую дворняжку, которая, рыча, хватается за штанину. Тяжело с этими решениями потом жить. Именно такие решения определяют героев. Именно таких героев не хватает стране.

Сон тяжело придавил меня в каюте, словно переборочная дверь.

День 33

Что меня ждёт на берегу? Кто меня ждёт на берегу? Притаившаяся неизвестность, которая скребётся об поверхность моря, не может никак до нас добраться, потому что мы на глубине. Мой брак очень странный. Мы встречались всего год, да и тот на расстоянии. Потом я решил ей сделать предложение. Точнее так – мы были в очередной автономке, в которой я решил, что эти отношения на расстоянии не для меня, да и вообще просто эти отношения не для меня. Решил, что нужно расстаться, а вместо этого сделал предложение. Забрал с собой на север. Спрятал нас в двухкомнатной квартире в маленьком закрытом городе, затерянном где-то среди похожих друг на друга сопок, тысячи озёр, холодного побережья моря. Нам было хорошо – вдвоём, за закрытыми дверями и границами, далеко от всех родных, среди таких же семей. Она так и не пошла на работу, потому что идти на работу в какой-нибудь круглосуточный магазин так себе затея, а большего невозможно было найти в этом городке.

Каждый выход в море так. Мне кажется, что на берегу она меня уже не ждёт, что собрала свои вещи и уехала обратно в родное Подмосковье, в шум большого города, подальше от этого затишья Заполярья. Мне не нравится находиться в неизвестности, а сейчас я именно в ней, на глубине, задержал дыхание и затаился. Хотя нет, не затаился – я бы с радостью вырвался на поверхность, скорее бы вышел на связь, окунулся в радиочастоты. Чтобы узнать – всё хорошо, все здоровы, она никуда не уехала, всё так же в те же стенах, ждёт, даже скучает. Каждый раз уходя, я видел её слёзы, как и в этот раз. Мне всегда неуютно от того, что она плачет передо мной, я не знаю, что с этим делать, поэтому впадаю в ступор, опустив руки вдоль туловища, ожидая прекращения эмоций. Она успокоиться не может, до самого выхода моего, потом ещё в трубке телефонной сквозь шуршание динамика слышны всхлипы. Неужели по-настоящему? В том смысле, что можно из-за моего предстоящего отсутствия так плакать?