Читаем Через семь лет… полностью

Чибисов кивнул и, под блинчики со сладкой начинкой и горячий шоколад, продолжил рассказ. Когда же он закончил, Лёшка покрутил головой и, несколько раз глубоко затянувшись табачным дымом, выдохнул:

– Да она просто ведьма… в хорошем смысле слова. И просить она тебя могла о чём угодно, имела право. Представляю, чего она натерпелась, приводя тебя в чувство.

Глаза, говоришь, зелёные? Она рыжая?

– Нет, – ответил Валька, – волосы пшеничные с рыжинкой, а веснушек почти нет, но кожа очень светлая. Ну что, пойдём?

– Да подожди ты, – и Лёшка, перехватив официанта, что-то сказал ему на ухо, – за такие рассказы платить надо.

– Что ты ещё придумал, какая плата?

– Всего только кофе с ликёром, и это точно за мой счёт, я тебе должен.

– Да за что хоть? Не придумывай! Я плачу за себя сам.

– За блинчики и шоколад плати, а это моё. Ну не спорь с младшими, тиран! Деньги всё равно не мои, а папины, не обеднеет от двух чашек кофе, а если я скажу, что на тебя потратил, так он и ещё подкинет. Ты же знаешь, все мои тебя любят – ты такой положительный и так правильно на меня влияешь!

– Трепло ты, Шаляпин, – проворчал Чибисов, называя Лешку студенческим прозвищем, но на самом деле ему было приятно услышать похвалу его родителей.

– А если серьёзно, так неужели ты не понял, что действительно ответил на все мои вопросы. Я теперь точно знаю, как себя вести с моей новой знакомой. Во-первых, её нужно понять…

Лёшка говорил ещё что-то, но Чибисов его не слышал. Воспоминания о недавних событиях нахлынули на него и увлекли в водоворот сладкой муки. Он не всё рассказал Лёшке. Умолчал о том, например, как они ворвались в душ, когда его зеленоглазая нимфа танцевала и пела под струями воды. О пучке крапивы, спасшей человеческую жизнь. И ещё об одной ночи он умолчал – это было слишком личное, касалось не его одного, да и не пристало о подобных вещах рассказывать даже близким друзьям. ЭТО принадлежало только двоим.

                   ***

Они выгнали стены корпуса под крышу и сложили внутренние перегородки. Официальная работа сделана. Можно было ехать домой. Только куда домой? Если под домом понимать Москву, то «домой» означало в такое же пустое общежитие. Посовещавшись, дружно решили остаться и «дошабашить» (термин ввёл Кашира) до конца августа.

Тимофей позвонил в институт и им разрешили остаться в общежитии. Кроме того, сотрудник кафедры, ответственный за строительство корпуса, так обрадовался, что можно перекрыть крышу уже летом, а под крышей спокойно заниматься отделочными работами, что пообещал не закрывать договор с ними до начала занятий.

Шабашки подворачивались одна за другой, не каждый день нужны были все, деньги у них были, так что жизнь потянулась хоть и трудовая, но не суетная. Если кому-то нужно было в Москву, он мог спокойно ехать и на день, и на два, и на три. Отсутствовать дольше трёх дней никто себе не позволял – заработанные деньги шли в общий котёл. Чаще других, понятное дело, отлучались Аркадий и Ремизов.

Для Вальки и Даши наступили золотые дни. Всё свободное время они старались проводить вдвоём. Зеленоглазая фея жадно впитывала всё, что рассказывал её друг, учитель и повелитель, а по ночам, крепко обняв подушку, плакала и корила себя за свой боязливый нрав, который не позволил ей начать в открытую встречаться с Чибисовым раньше. Причём рыдала иногда так, что соседки по комнате донесли Алевтине (из лучших побуждений, конечно!). После чего страдалица была вызвана на «ковёр», заключена в объятия, расцелована в распухший нос и покрасневшие глаза и допрошена с пристрастием, нежным, правда, и сочувственным:

– И что ты девчонкам по ночам спать не даёшь? – Алевтина усадила её на колени, и, обняв, ласково перебирала нежные завитки волос у висков.

– Он же уедет через десять дней, Алечка, и я его больше не увижу. У меня, у дурочки, два с лишним месяца было, а я, – голос у неё прерывался, – только вторую неделю с ним.

– И слава Богу: если бы ты все два месяца с ним провела, то сейчас седуксен или веронал горстями глотала, а то ещё хуже – вены себе резала. А так поплачешь-поплачешь и через пару месяцев всё пройдёт. Может, и не всё, но точно полегче станет, – она нежно поцеловала распухший от слёз курносый нос. – Или ты замуж за него хочешь?

Дашу обнимали (помните, что это делает с девчонками?), поэтому она уткнула этот самый нос в грудь Алевтины, обречённо вздохнула и покаянным тоном честно призналась:

– Конечно хочу, только не пойду, не смогу. Со страху действительно могу и седуксен, и вены… Я не выживу с ним «там». Я же могу жить с ним только «здесь». А как он «здесь» останется? Он не останется, потому что запьёт со скуки, а меня ненавидеть будет…

Мне хорошо с ним, знаешь, он меня меняет, я уже не живу, как раньше, я становлюсь другой и уже не смогу вернуться в ту Дашу, что была до встречи с ним.

Алевтина обняла её покрепче и, прижавшись щекой к её лицу, подумала: